Жизнь еврейского актера

V Четыре антрепренера

Актеры стали разъезжаться кто куда, в разные города.

В это время из Тирасполя приехал антрепренер Житомирский, ему нужны были актеры для его театра в Тирасполе, и он хотел набрать их в Одессе.

Житомирский был когда-то кондитером. Случайно столкнувшись с Сабсаем, он увлекся театром и, забросив свою специальность, поступил в труппу Сабсая в качестве реквизитора. С тех пор он уже не переставал заниматься театральными делами.

Это был человек совершенно безграмотный, даже по-еврейски он не умел ни читать, ни писать. Зато обладал талантом обманывать людей и вовлекать их в свои дутые дела; ему верили, отдавали последние гроши, входя с ним в компанию и оставались ни с чем — все его предприятия неизменно прогорали, и ему еле-еле хватало денег, чтобы расплатиться с актерами.

Он пригласил меня в состав своей труппы, обещая золотые горы. Не имея в данный момент никаких других перспектив, я принял его приглашение и поехал в Тирасполь.

В составе труппы было 15 актеров. О режиссере не было и помину. Не было ни костюмов, ни реквизита, — ни мебели, не было вообще ничего необходимого для спектаклей. Да и самые спектакли пеклись, как блины. Помню, был объявлен спектакль «Шпринца факторша». Назначили репетицию, — сам Житомирский играл три роли, не зная текста ни одной; из остальных актеров одни уже раньше играли в этой пьесе, другие выступали в ней впервые. Спектакль пошел с одной репетиции.

Было это в январе 1906 г. Играли мы в каком-то маленьком зале. Сбор был скверный. Заволновались кредиторы Житомирского… Заволновался и сам Житомирский… Вызвал он меня к себе и говорит: «Вы, молодой человек, работали в таком большом деле — у Спиваковского и Сем Адлера. В вашем репертуаре были такие замечательные пьесы, как „Велвел кушает компот“ и „Герцеле Меюхес“. Эти пьесы должны нас спасти. Поставьте их в течение нескольких дней». Я согласился, и, действительно, через четыре дня оба спектакля были готовы к постановке. Но надежды Житомирского не оправдались. Зритель не шел, сборов не было… Кредиторы начали скандалить…

Тогда я решил бросить труппу Житомирского и уехал в Одессу. Прошло дней пятнадцать… Вдруг опять появляется Житомирский и предлагает мне ехать с ним в Кишинев. Опять он где-то раздобыл денег, опять набирает труппу и снова мечтает о больших делах… Недолго пришлось ему меня уговаривать, — я поехал с ним.

Играли мы там в каком-то трактире под названием «Зал Берлин». Для получения разрешения на спектакли требовалось представить местному полицмейстеру цензурованный экземпляр пьесы, разрешенной Петербургским департаментом полиции. У Житомирского такого экземпляра, конечно не имелось. Но, как человек бывалый и находчивый, он нашел блестящий выход из положения. Он раздобыл «Правительственный Вестник», в котором публиковались все пьесы, разрешенные к постановке. Еврейских пьес там, конечно, не было, но это его не смутило. Он воспользовался названиями некоторых немецких пьес, не имевших, конечно, ничего общего с теми еврейскими пьесами, которые он собирался ставить. Например, «Им форциммер» («В прихожей»), а на афише он добавил «или Герцеле Меюхес»; «Дер Йигер» («Молодой человек»), а на афише: «или Миллионер-нищий» и т. д. И так как полицмейстер по-немецки не понимал, то не задумываясь и подписывал разрешение.

Условия, в которых нам пришлось играть в Кишиневе, были ужасны. В трактире — невероятная грязь, сцена — маленькая, необорудованная. Репетировали два дня, а на третий уже объявлялась премьера. Труппа была довольно большая, но и довольно бездарная. Бездарен был и режиссер, он же актер-трагик Финкель. Выделялся только один безусловно способный молодой актер Вайсблат, впоследствии уехавший в Америку и занявший там видное положение как актер и антрепренер, под фамилией Михалеско. Наши спектакли шли прескверно, причем все лучшие роли Житомирский брал себе и своей жене Эсфири Житомирской. В результате — сборов нет, кредиторы опять скандалят, мы начинаем голодать и опять разбегаемся кто куда… Сам Житомирский удирает в город Оргеев, Бессарабской губернии. Там ему опять удается достать денег. Тогда он посылает к своей жене в Кишинев кассира с деньгами, чтоб расплатиться с актерами, и одновременно посылает ей список актеров, которых желательно пригласить в г. Оргеев, во вновь организуемую труппу. Поехали туда актеры Вайсблат, Райбер, Гарбовский, я и некоторые другие. В Оргееве повторилась старая история: играли в саду, на открытой сцене (это было в мае 1906 г.), сборов не было… Эти мучения мне тогда уже порядком надоели. Я порвал с Житомирским и уехал опять в Кишинев.

Узнав, что из-за границы вернулся Сабсай и формирует труппу для Каменец-Подольска, я дал о себе знать. Сабсай прислал своего уполномоченного Сапожникова, и через несколько дней я, актер Вайсблат и его жена Райбер, приглашенные в состав труппы Сабсая и Трахтенберга, приехали в Каменец-Подольск.

Сабсай был профессиональным актером и антрепренером, Трахтенберг же был до этого цирковым фокусником, который нигде не появлялся иначе, как с нагайкой в руке (впоследствии он снова вернулся в цирк в качестве фокусника). Оба антрепренера всегда друг с другом ссорились, — каждый хотел организовать свой театр.

В общем же этот театр ничем, по существу, не отличался от всех остальных, в которых мне приходилось работать раньше.

У Сабсая я оставался недолго. Недалеко от Каменец-Подольска, в Новой Ушице, играл коллектив под управлением Бронштейна, на марках. В этом коллективе был мой приятель, актер Амасия, позже уехавший также в Америку. Он дал обо мне хорошую характеристику, и Бронштейн сам приехал за мной в Каменец-Подольск.

Характерно, что, когда на вопрос Бронштейна, нужны ли мне деньги на дорогу, я сказал, что мне нужно 10 рублей, чтобы выкупить вещи, — он мне предложил, один рубль и, проторговавшись со мной целый день, дал наконец, пять рублей. Это был скупой мелкий собственник и эксплоататор. Поехали мы с ним в Новую Ушицу на подводе — расстояние приблизительно верст 60. Возле его дома нас встретила его жена, актриса Столярская. Тогда каждый актер сам искал для себя квартиру. Жена же Бронштейна пожалела меня и предложила остаться у них на те несколько дней, что мы пробудем в Новой Ушице. Бронштейну это не понравилось, но пришлось согласиться. Его скупости был нанесен второй удар, когда жена его пригласила меня также на обед. За это Бронштейн вечером на спектакле отомстил мне, предложив пойти в суфлерскую будку и суфлировать спектакль. Я пробовал было отказаться. Но когда он мне заявил, что у них такое правило, что каждый актер, не занятый в спектакле, должен суфлировать, так как штатного суфлера нет, — то поневоле пришлось согласиться и полезть в будку.

В Новой Ушице мы пробыли два дня, после чего поехали в местечко Дунаевцы. Заработком я не интересовался. Меня интересовали только роли (мое амплуа было — комик-простак). Но во всех еврейских театрах существовал такой обычай, что директор театра — он же и актер, и драматург, и режиссер. Бронштейн играл сам все лучшие комические роли. В Дунаевцах поставили «Герцеле Меюхес». В этом спектакле я играл роль молодого любовника Айзекль, лет 20 (мне как раз и было столько). Жена Бронштейна, Столярская, играла инженю драматик, которой по пьесе должно было быть лет 18, ей же — было около 40. В этом спектакле я имел большой успех. Из Дунаевец мы поехали в Проскуров, который Бронштейн назвал «столичным» городом. Там труппа имела большой успех, и я лично тоже, в особенности у молодежи.

В Проскурове Бронштейн дал бенефис артистке Столярской. В то время каждый актер, нанимаясь к антрепренеру, заручался правом на бенефис на следующих условиях: либо актер уплачивал антрепренеру весь вечеровой расход, и вся прибыль доставалась бенефицианту, либо делалась надбавка в 20–25 % на стоимость билета и эта надбавка шла в пользу бенефицианта. Так это делалось во всех еврейских театрах. В бенефис Столярской поставили «Герцеле Меюхес». И вот молодежь города, особенно увлекавшаяся моей игрой в этой пьесе, преподнесла мне ценный подарок — серебряные часы и портсигар. Это было сочтено неслыханной дерзостью с моей стороны — получить подарок в день бенефиса жены директора. И — через день я был изгнан из театра. Однако, молодежь, узнав об этом случае, добилась того, что я был сейчас же принят обратно. Мое увольнение было тем более возмутительно, что раньше, чем сделать мне этот подарок, представители молодежи обратились за разрешением лично к Бронштейну, мотивируя свое желание сделать мне подношение именно на этом спектакле тем, что это была одна из лучших моих ролей. И Бронштейн дал свое согласие.

В нашей труппе были следующие актеры: Бронштейн, Столярская, Финкель с женой, Бидеско, Христеско с женой, Корик, Евина, Брестовицкий, Верховский, Амаси, Шлейфер и другие.

Еще один любопытный штрих: Бронштейн не любил ездить по железной дороге — он боялся, что актеры от него уйдут; разъезжая на подводах, он был спокоен, что актеры будут держаться около него.

Из Проскурова мы вернулись в Дунаевцы. Это было осенью. Было грязно. Играли мы в пожарном сарае, раза 4–5 в неделю. Заработка никакого. Но Бронштейн с каждого спектакля получал за парики, за реквизит, за костюмы, за библиотеку — шесть рублей из кассы. На нашу долю почти ничего не оставалось.

Из Дунаевец мы опять поехали в Новую Ушицу.

Мне надоела эта жизнь в театре Бронштейна. Ни морально, ни материально она мне ничего не давала, и я решил пойти снова работать на фабрику в качестве ткача, или же найти более подходящий театр. Тогда я написал антрепренеру Фишзону в Одессу и получил от него приглашение работать у него в театре. Но от Бронштейна невозможно было вырваться, — так он связывал актера по рукам и по ногам. Если, например, актеру нужен был аванс в пять рублей, особенно молодому актеру, то Бронштейн брал у него обязательство, по которому тот якобы взял у него, Бронштейна, на хранение серебряный портсигар или серебряные часы. Когда актеру нужно было уехать, Бронштейн требовал прежде всего портсигар или часы, которых у того вообще и не было. Кроме того, у всех вновь поступавших актеров он отбирал паспорта. Когда мне нужно было уехать, то, по расчету Бронштейна, я был ему должен 15 рублей. Он меня не отпускал. Я обращался к разным еврейским общественным организациям с просьбой воздействовать на Бронштейна, но из этого ничего не вышло. Тогда я решил оставить у него паспорт, заложил свои бенефисные подарки, полученные в Проскурове, и уехал в Одессу. Как только я туда приехал, я отправился к Фишзону в гостиницу.

Было это в субботу утром. Фишзона я застал за молитвой, облаченным в талес. Набожный еврей, он не пожелал прервать молитвы для разговора со мной. Заставив меня довольно долго ждать, он, наконец, спросил, кто я и зачем к нему пришел. Я ответил, что приехал по его приглашению. Тогда он сказал мне совершенно спокойно: «Вы опоздали, я уже взял другого актера на ваше место». Очутившись в безвыходном положении, я стал просить его помочь мне как-нибудь устроиться. Он «великодушно» направил меня к казначею труппы. Тот дал мне десять рублей, и я уехал в Варшаву. В труппе Фишзона были в то время: А. Фишзон, Брагинская, М. Фишзон, Арко, Ратштейн, его жена, Соня Либерт, Мигдальский, Заславская, Фишер, Надина, дирижер Шлосберг и др.