Жизнь еврейского актера

VIII Театральные скитания

Попал я в Варшаву в середине сезона — в январе 1909 г. Устроиться было трудно. Узнав, что в Люблине играет еврейский театр под управлением Сем Адлера, моего первого антрепренера, я отправился туда и поступил в состав его труппы. Там в то время работали: Нерославская, Фрид, Бенами (позже уехал в Америку — где играет на английском и еврейском языках), Зильберкастен, его жена, Пивник, Шварц, Гершензон и др. Играли мы в городском театре, в котором одновременно играла и польская труппа. Как у них, так и у нас дела шли отвратительно. Вскоре Сем Адлер отправился на поиски другого города, мы же остались в Люблине без всяких средств. Через дней десять Сем Адлер вернулся и объявил о роспуске труппы, так как ехать некуда. На секретном же совещании у себя в комнате он сообщил, что подписал соглашение с антрепренерами Спиваковским и Краузе в Одессе, что они приглашают только его и Нерославскую, но он заставил взять еще Бенами, Фрида, Файля и Пивник. Поехали мы с ним в Одессу, а остальные актеры, оставшись ни с чем, уехали в Варшаву.

В Одессе труппа работала на твердом жаловании, — впрочем, только на бумаге: дела шли плохо, платить актерам было нечем. Через некоторое время Спиваковский и Краузе сбежали. Сем Адлер остался. Он предложил нам работать дальше, но только на марках (т. е. на процентах), без всяких гарантий. Вообще у антрепренеров была такая система: если дела шли хорошо — платят жалованье, если плохо — переходят на марки.

Это было в 1909 году. Играли мы до великого поста, а затем уехали в гор. Бельцы, Бессарабской губернии. Еще до нашего переезда туда к нам приехали известный режиссер и артист Меерсон и его жена. В это же время в Одессе организовалась первая еврейская драматическая труппа Переца Гиршбейна. К нему перешел от нас актер Бенами. В Бельцах мы играли около месяца. Я работал в качестве актера и помощника режиссера. Отсюда мы поехали в Кишинев и Елисаветград. Работали мы на таких условиях: Сем Адлер, Нерославская и Меерсон получали 50 % всего сбора, а остальные 50 %, за вычетом всех расходов, делила между собой вся труппа в количестве 30 человек.

Из Елисаветграда Сем Адлер решил поехать в Кривой Рог и послал туда актера Финкеля раздобыть триста рублей для подъема труппы. Финкель привез только двести. Тогда Сем Адлер рассердился и заявил, что в Кривой Рог не поедем. Мне стало обидно. Я решил показать свои организаторские способности и вызвался поехать и привезти еще денег. Поехал я с актером Броном, которого публика в Кривом Роге очень любила, и достал еще 150 рублей. В Кривом Роге мы играли около месяца. Оттуда мы поехали на две недели в Екатеринослав, но ввиду блестящего успеха мы пробыли там гораздо дольше — до 15 октября. Играли в саду общественного собрания.

Все это время наш заработок был до того ничтожен, что временами (в Кривом Роге, например) мы просто голодали. Но зато спектакли шли более или менее удовлетворительно: труппа была хорошая, так как в ее составе было много талантливых драматических и опереточных актеров, был хороший хор и очень хороший оркестр под управлением талантливого дирижера Гохберга (умер в 1930 г.).

Когда Сем Адлер сообщил нам, что мы едем в Екатеринослав, некоторые из нас высказывали опасения за успех наших гастролей, так как репертуар у нас был старый, постановки довольно убогие. Тогда Сем Адлер сообщил нам, что мы будем репетировать пьесу целых шесть дней, остающихся нам до первого спектакля, и что он поставит «Суламифь» не так убого, как она идет во всех еврейских театрах, а по-настоящему, по Гольдфадену. Уже одно намерение репетировать шесть дней, в то время как почти каждый из нас уже сотни раз играл в этом спектакле, произвело на нас ошеломляющее впечатление.

По приезде в Екатеринослав Сем Адлер сейчас же вызвал местного реквизитора Соломона и дал ему задание достать живых коз, кур, овец, восточные кувшины и т. д. Дирижер и композитор Гохберг написал специальную увертюру на восточные музыкальные темы. Кроме всего этого, Сем Адлер набрал еще около 100 статистов.

Когда взвился первый занавес, и под звуки оркестра перед зрителем на авансцене прошло красочное шествие одетых в восточные костюмы мужчин, из которых одни тащили на спине большие мешки, другие несли на руках овец, третьи — коз, прошла вереница красивых восточных женщин с глиняными кувшинами на голове, — получилось яркое театральное зрелище. Шествие двигалось на фоне другого занавеса, сделанного специально для «Суламифи». Яркость красок, хорошая режиссерская постановка и выдумка способствовали созданию красивого зрелища. Успех был настолько большой, что после этого спектакля мы имели ежевечерние аншлаги. Репертуар наш был следующий: «Суламифь», «Бар Кохба», «Колдунья» Гольдфадена «За океаном», «Сиротка Хася», «Сатана», «Шлемка-шарлатан», «Ди шхите» («Убой») — Гордина; «Пасынки жизни» — Бенарье, «Разрушение Иерусалима», «Пасхальная ночь» — Латайнера и т. д. Если бы у нас было зимнее помещение, мы могли бы остаться на весь зимний сезон. К сожалению, мы играли в холодном летнем театре, и нам пришлось закончить наши гастроли уже 15 октября.

Вскоре после этого наша труппа распалась. На одном из спектаклей актриса Нерославская обиделась на Брона за то, что он не пропустил в зал десять человек по контрамаркам, выданным Нерославской (у нас каждый актер должен был дежурить на контроле). Нерославская, списавшись предварительно с дирижером Сандлером, который был в то время в Варшаве, придралась к этому случаю и уехала. Лишившись премьерши, Сем Адлер решил распустить труппу. В это время в Екатеринослав приехал снова Житомирский набирать актеров для поездки в Александрию. Я и Финкель договорились с ним на следующих условиях: Финкель получает восемь рублей, а я — пять рублей за выступление. Перед отъездом я получил аванс в тридцать рублей. Но уже на вокзале Житомирский занял у меня десять рублей, каковые обещал вернуть мне в вагоне. Но не только не вернул, а до приезда в Александрию ухитрился отобрать у меня полностью все тридцать рублей… За 15 дней работы в Александрии я не получил ничего. Потом мы поехали в Кременчуг; там я уже кое-что получил. Работа у Житомирского меня ни с какой стороны не удовлетворяла, и я очень хотел уйти от него.

В это время Сем Адлер находился в Полтаве. Я ему сообщил о себе и получил от него приглашение приехать и привезти с собой актера на роли любовника. В труппе Житомирского был очень способный актер Красташевский. Мое предложение он охотно принял, и мы, недолго думая, уехали в Полтаву. Не успели мы приехать, как коллектив распался, потому что вся верхушка коллектива — Вайсблат, дирижер Гохберг, Браун, Заславский — все уехали в Варшаву. Остались только: Докторов, Фрид, Тейтельбаум, Либертовская, я и Красташевский. Выхлопотав разрешение на спектакли в Ромнах, мы с Сем Адлером поехали туда. В Ромнах нас ждала неприятность: мы еще не успели начать гастроли, как на другой же день после нашего приезда исправник запретил спектакли. Мы мучились двадцать дней, за нас хлопотал весь город, и, наконец, нам разрешили играть, но только на немецком языке. Экспертом был казенный раввин. Из Ромен мы поехали в Александровск. Приехал антрепренер Беренштейн и пригласил Сем Адлера с несколькими актерами в Минск. Актер Тейтельбаум уже уехал тогда в Одессу в труппу Сабсая. Мне же страшно надоели эти бесконечные переходы от антрепренера к антрепренеру, постоянная зависимость от них и захотелось чего-то более прочного и постоянного. Поэтому я с несколькими актерами решил остаться в Александровске и организовать собственный коллектив. Я взял на себя административные функции — поехал в Павлоград, снял помещение, получил разрешение на гастроли и вернулся в Александровск за труппой. Но у нас не было ни денег, ни костюмов, ни реквизита, ни бутафории. Была только библиотека у актера Бидеско. В Александровске жил тогда театральный парикмахер Н. И. Цфасман, отец известного в Москве дирижера А. Н. Цфасмана. Я жил у него. Он мне одолжил 75 рублей для подъема труппы. За это я взял у него парики напрокат. У реквизитора Козлова мы взяли костюмы, бутафорию, реквизит. Козлов тоже поехал с нами в Павлоград.

Опять появился Житомирский и пригласил всю труппу в Екатеринослав. Житомирский был нечестный, легкомысленный человек. Мы его хорошо знали. Но все же не устояли и приняли его приглашение. У него уже была большая труппа под режиссерством Ратштейна. Теперь он пригласил еще нашу труппу и довел состав в общем до 100 человек. Такого расхода театр не мог, конечно, выдержать. Дело, как и следовало ожидать, лопнуло. Большинство актеров осталось не у дел.

Через некоторое время артист Ратштейн (позже уехал в Америку) организовал свою собственную труппу и уехал в Александровск. Я, Докторов, Бидеско опять организовали коллектив. Я поехал в Александрию. Там я обратился к своему бывшему квартирохозяину, у которого я жил, когда был в труппе Житомирского, и попросил у него 60 рублей взаймы, обещав выплачивать ежедневно из выручки кассы по 2 рубля в счет долга и 50 коп. процентов. Когда в Александрии я сказал исправнику, что мы собираемся играть в летнем саду,он закричал: «Что, вы хотите играть в летнем саду, там, где я член правления? вы хотите завонять луком наше помещение? — Не разрешаю!» Пришлось ехать в Херсон к губернатору. Получив разрешение, я заехал в Екатеринослав за труппой. Играли мы в Александрии 20 дней. Потом мы отправились в местечко Новая Прага. Там владелец одной типографии помог нам получить летний театр. Сыграв 15 спектаклей, мы перебрались на подводах в гор. Бобринец, Херсонской губернии. Там мы продержались полтора месяца. Но хотелось попасть в большой город — и я поехал в Кременчуг.

В Кременчуге помещение городского театра арендовал антрепренер Лихтер. Его самого я не застал, но застал там его уполномоченного суфлера Эйбензона. Когда я обратился к нему с вопросом, как получить разрешение на спектакли, он ответил, что разрешение достать трудно, что все приезжавшие сюда еврейские антрепренеры получали отказ, но если я согласен потратить несколько рублей на ужин, то он меня познакомит сегодня с секретарем полицмейстера, мы поужинаем, и он даст нам совет, как поступить. Поехали мы в Городской сад. Встретились с секретарем полицмейстера, сам же полицмейстер был в отпуску. За ужином секретарь сказал мне, что заменяющий полицмейстера-помощник его, очень хороший человек. «Вы, Файль, похожи на немца, говорите как иностранец… Подайте завтра прошение и обещайте что будете играть на немецком языке. И наверно разрешение получите». Так я поступил. И, действительно, получил разрешение на 10 спектаклей. Но коллектив не сразу решился поехать в Кременчуг, боялся, по-видимому, большого города… Но когда я им обрисовал наше тяжелое положение, как мы, вечно нуждаясь, подчас голодая, с маленькими, даже грудными детьми, плетемся на подводах, как цыгане, кочуя из города в город, и когда я высказал мысль, что только в большом городе мы можем надеяться на улучшение нашего материального положения, мои доводы подействовали, и актеры согласились поехать. И, действительно, с самого начала нам, казалось, улыбнулось счастье: все билеты на все 10 спектаклей оказались проданными. Но после четвертого спектакля нам запретили играть, потому что эксперт-пристав, который, как мне кажется, сам не знал немецкого языка, доложил полицмейстеру, что мы играем не на немецком, а на «жидовском» языке. После продолжительных ходатайств нам все-таки дали разрешение еще на 10 спектаклей, так что в общем мы вместо десяти сыграли четырнадцать спектаклей. Отсюда мы пароходом отправились в Ново-Георгиевск — дачную местность близ Кременчуга, затем в Ново-Украинку.

Должен сделать маленькое отступление и возвратиться к своей личной жизни. Я уже упоминал, что от военной службы я был освобожден на шесть месяцев и к июню 1909 года должен был вернуться в полк. Но я решил не возвращаться — я стал дезертиром, без паспорта. Я не делал из этого секрета, — вся труппа была в курсе этого дела. Во главе нашей труппы стоял Бидеско. В Ново-Украинке я решил с этой труппой расстаться и перейти в труппу Корика, который играл тогда в Голте. Тогда Бидеско стал мне угрожать, что арестует меня как дезертира. Но я его угроз не испугался и все-таки уехал к Корику в Голту, а затем с ним и его труппой перебрался в Кривой Рог.

Здесь в труппе начался раскол. Это было в конце 1910 г. Приехал антрепренер Ратштейн и пригласил Брандеско, меня, артистку Вишневскую и мою жену в свою труппу, работавшую тогда в Вознесенске. Мы это приглашение приняли.

У нас с женой был в это время 7-месячный ребенок, и мы решили поехать кратчайшим путем. Несмотря на сильные декабрьские морозы, мы отправились на подводе из города Бобринец в Вознесенск — расстояние в 90 верст, останавливаясь, чтобы отдохнуть и погреться, в каждой деревушке. Выехали мы в четверг (не помню, какого числа) и приехали в Вознесенск в пятницу вечером. Директор Ратштейн жил в каком-то ресторане. Остановились и там на ночлег. Не успели мы улечься, как появился Ратштейн и объявил нам, что завтра наше первое выступление, идет «Анна Каренина» по роману Толстого (переделка какого-то американского драматурга). Я пробовал было протестовать, так как пьесы совсем не знал. Но он дал нам экземпляр пьесы, предложил за ночь прочесть и завтра утром явиться на репетицию. Вот так пеклись спектакли… Утром мы один раз прорепетировали, а вечером — сыграли. Как мы играли, что играли — не могу никак вспомнить… Но наверно это было очень плохо…

В Вознесенске мы играли с декабря 1910 года до великого поста 1911 года, т. е. до февраля. Оттуда мы поехали в Мелитополь, где играли в театре Стамболи. Дела наши шли неплохо. Неожиданно для нас туда приехала еще одна труппа — труппа Генфера. Она считалась самой лучшей в провинции. Генфер имел собственные декорации, костюмы, оркестр, реквизит, бутафорию, состав труппы был большой. Труппа Генфера делала замечательные дела, наше же положение пошатнулось. Генфер пригласил меня к себе… И опять та же история — Ратштейн не пускал, пугая арестом. Пришлось выжидать до осени. Осенью я все-таки перешел к Генферу. Генфер был хороший и честный антрепренер — все, что обещал, он всегда выполнял. Хотя жалование мы получали мизерное, но зато выплачивалось оно аккуратно. Летом разъезжали на гастроли, зимой же играли в Вильно. Я пробыл в этой труппе три года — до 1913 года. В 1913 г. Генфер умер, и труппа распалась.

В труппе Генфера работали тогда следующие актеры: Дранов, Надина, Винокур, Гольберг, Стрельская, Цукер, Трилинг, Давидсон, Тейтельбаум, Ковальский, Белоголовская, Карл, Вайнберг, Файль, Басовский, Калманович. Подольский и др. Вместе с женой мы получали у Генфера 65 рублей в месяц. При этом я был и актером (на первых ролях), помощником режиссера и заведывал библиотекой. Жена пела в хоре и играла маленькие роли.

Приведу маленькую характеристику наших гастролей в Витебске. Как всегда, труппа называлась еврейско-немецкой. Витебский губернатор — барон Розен сам имел наблюдение за еврейским театром. Однажды днем, в субботу, шла «Колдунья». Я играл Гоцмаха. Во время первого действия я слышу, как брат Генфера, Соломон, шепчет мне из-за кулис: «Файль, играйте на немецком языке, в театре барон Розен». Пришлось перейти на ломаный немецкий язык… Кроме барона, был в Витебске еще один «эксперт» — начальник пожарной охраны Пупко. Он был снисходителен, смотрел сквозь пальцы. Но за это его на каждом спектакле нужно было угощать пивом и водкой, и директор театра обязан был с ним вместе пить… Соломону Генферу эта история надоела, и он решил бросить Витебск и уехать в Могилев. Но в Могилеве нас настигло известие о смерти Генфера, главного антрепренера в Вильно, — и труппа была распущена.

После Генфера в Витебск приехала другая труппа, под управлением Жоржа и Беккера. Их не страшила необходимость пить водку с Пупко, и они зато играли свободно, без помех. Жорж и Беккер пригласили к себе и меня с женой, выслали аванс, и я опять очутился в Витебске. Там я пробыл до сентября. В сентябре труппа разделилась: Жорж организовал свою труппу и уехал в Полоцк, а я с Сашей Беккер уехал в Невель.

Здесь опять появляется Житомирский. Приезжает его жена и приглашает меня, Каждана, Амасия поехать. с ними в Ригу. Нам очень хотелось попасть в Ригу… Мы потребовали аванс в сумме 175 рублей, — деньги были сейчас же присланы и розданы нам. На заданный мною вопрос, — есть ли уже разрешение на правожительства в Риге, мне ответили утвердительно, и тогда мы окончательно решили поехать… Как всегда, Житомирский нас обманул и здесь. Оказалось, что никакого правожительства нам не дали… Не было и разрешения на спектакли… Около месяца околачивались мы в Риге, скрываясь на частных квартирах и ничего не делали. Из Риги Житомирский увез нас в Митаву, оттуда в Бауск, потом в Либаву, куда к нам приехали на гастроли известные актеры Эйдельман, Фишелевич… Житомирский, как всегда, не выполнял своего обещания и жалования аккуратно не платил. Я узнал, что у полицмейстера имеется залог на зарплату артистам. Тогда я обратился к нему и потребовал уплаты жалования в сумме 65 рублей. Полицмейстер вызвал к себе Житомирского, и тот вынужден был уплатить нам часть долга. Житомирский не мог с этим примириться и стал угрожать мне доносом, что я дезертир. После этого мне нельзя было оставаться в Либаве, я забрал жену и ребенка. и уехал в тот же вечер.

Я отправился в Сморгонь, где в это время находилась труппа Жоржа и Беккера.