Жизнь еврейского актера

II Юность и любительский кружок

С этого времени я стал увлекаться театром и отдавал на это свои последние гроши. В конце 1903 года я организовал из молодых еврейских ремесленников любительский кружок, ставивший спектакли на еврейском языке. Тогда же я со своим кружком стал разъезжать по окрестностям Лодзи. Выигранные мною в 1904 году в лотерее 150 рублей я целиком отдал кружку.

Мы решили создать профессиональный театр. Свою работу у хозяина я давно бросил, и мы уехали в Згерж, — около Лодзи. Первым спектаклем объявили «Два Кунелемеле». Но касса торговала всего 50 копеек, и спектакль пришлось отменить. На следующий день мы объявили тоже пьесу Гольдфадена «Бар-Кохба». Касса дала 1 руб. 50 коп., — спектакль опять отменили. Коллектив пришлось распустить. В несколько дней мои 150 рублей лопнули. Все разъехались по домам, а я уехал в Лодзь. Но я не мог успокоиться, хотел стать актером во что бы то ни стало.

В конце 1904 года мы опять организовали коллектив. Я поехал в Томашов, чтобы получить там разрешение на постановку спектаклей. В то время существовал закон, по которому спектакли на еврейском языке были запрещены, можно же было играть только на немецком языке. Я обратился за разрешением к полицмейстеру, но получил отказ. Случайно я узнал, что в Томашове имеется торговец рыбой, по фамилии, если не ошибаюсь, Гумко, который знаком с полицмейстером и может за 5 руб. получить у него разрешение на еврейский спектакль. Я к нему и обратился, дал ему 5 руб. и, действительно, получил разрешение. Но только на один спектакль.

Вернувшись в Лодзь, я собрал товарищей. Каждый внес по два рубля; на эти деньги мы взяли напрокат костюмы, бутафорию, реквизит — и поехали в Томашов.

Первый наш спектакль был назначен на 8 января 1905 года. Шла пьеса Гольдфадена «Король Агасфер». Спектакль прошел с аншлагом.

Тогда я 9 января обратился снова к полицмейстеру (при содействии торговца Гумко) за новым разрешением, но получил отказ. В этот же день вспыхнула забастовка на фабриках. Восемь дней мы просидели в Томашове без копейки денег. Мы распродали костюмы и бутафорию, взятые нами напрокат. Многие разъехались по домам, я же и еще четыре товарища остались в Томашове. Это были будущие еврейские артисты: Маркевич, Краузе, Гликман, Либертовская. У нас всего осталось из всей бутафории четыре пики и, кроме того, еще несколько программ. Стали мы обсуждать, что делать дальше. Маркевич посоветовал пойти пешком в соседний маленький городок Брежин, где было очень много портняжных мастерских, изготовляющих мужские костюмы.

Это было 21 января, в пятницу. И мы отправились, — голодные, в сильный мороз, мы прошли 18 верст до этого города. Пришли туда вечером. На улице встретили двух молодых людей и спросили их, где бы нам переночевать. Когда они узнали, что мы актеры и хотим завтра дать спектакль-концерт, они пригласили нас к себе.

Я помню маленькую комнатушку, в которой стояли две швейных машины и было много мануфактуры. Дали нам поесть одну булку на всех. Мануфактуру разложили на полу, и мы на ней расположились на ночлег. Но ночью наши хозяева вдруг потребовали нашу актрису в компенсацию за то, что позволили нам переночевать. Мы, конечно, возмутились, и нас выгнали. Было три часа ночи. До утра мы бродили по улицам и решили пойти пешком до станции Колюшки, а оттуда поездом поехать в Лодзь. Решено было так: мужчины поедут без билетов, т. е. под скамейками, а наша актриса должна ехать с билетом. На станции мы достали 25 коп. на билет и поехали в Лодзь. Нас никто не трогал, и мы благополучно доехали под скамейками. Но на вокзале жандармерия окружила поезд и стала проверять документы. Как я уже сказал, у нас остались четыре пики и программы. Мы сказали, что мы актеры, и это спасло нас — нас отпустили. Мы разошлись по домам.

Через несколько недель мы опять решили показать свое искусство. Нашли одного бухгалтера по фамилии Гиршгорн, — он работал на фабрике Зильберштейна. Гиршгорн захотел быть нашим меценатом и дал в мое распоряжение 40 рублей для организации спектаклей в нескольких городах Петроковской и Калишской губерний. В г. Сохачеве первым спектаклем пошел опять «Король Агасфер». После первого акта наши актеры решили, что Фукс, который играл роль короля, исполнял ее плохо, и предложили со второго акта сыграть эту роль мне. Прошел еще один спектакль. Дела были неважные. Сорок рублей лопнули, и опять — кто пешком, кто под скамейками, кто с билетом — все вернулись в Лодзь.

Бухгалтер Гиршгорн, желая спасти свои 40 рублей, дал еще 50. Я поехал в гор. Влойн, Калишской губернии, расположенный в 40 километрах от железной дороги. Попал я туда во время пасхи. Получив разрешение, я снял помещение и дал телеграмму в Лодзь. Приехало 18 актеров. Среди них были: Либертовская Р., Либертовская Ц., Маркевич, Рабинович, Гликман, Шаевич, Файль и др. Мы дали несколько спектаклей. В нашу примадонну Либертовскую влюбился какой-то молодой человек. Помню, однажды, на спектакле «Жидовка» произошел следующий инцидент. Я играл кардинала, Либертовская — Рахиль. Неожиданно во время сцены в тюрьме, когда кардинал требует, чтобы Рахиль приняла христианскую веру, — этот молодой человек из зрительного зала вскочил на сцену, ударил меня по лицу и, с криком: «Пусти эту девочку!», забрал Либертовскую и отправился с ней в зрительный зал. Пришлось опустить занавес и прервать спектакль. После этого скандала нам пришлось прекратить гастроли. Мы вернулись в Лодзь. Дело развалилось, и каждый пошел работать по своей специальности.

Через некоторое время ко мне обратился некий Гольдберг — портной, любитель с очень ограниченными способностями. Он предложил мне десять рублей для организации коллектива, но с тем условием, чтобы на афишах было указано, что спектакли идут под его управлением. Я согласился. Однако десять рублей он соглашался дать только после того, как будет получено в каком-нибудь городе разрешение на спектакли. Я отправился в город Здунская-Воля, снял помещение, переночевал в заезжем доме, но… разрешения на спектакль не получил, так как выяснилось, что разрешение мог выдать только повитовый начальник в гор. Серч. Утром я обратился к повитовому начальнику. Повитовый послал к стражемскому начальнику, и у него я, наконец, получил разрешение. Я возвратился в Здунскую-Волю. Заказал афишу, назначив первый спектакль на 10 июня 1905 года. Всю дорогу из Лодзи в Здунскую-Волю, оттуда в Серч я ехал без билетов, под скамейками. Когда, по возвращении в Лодзь, я показал Гольдбергу афишу, он дал мне обещанные десять рублей. Но, когда я начал собирать товарищей, то многие, уже наученные горьким опытом, отказывались ехать. Энтузиастов оказалось несколько человек: Шаевич, Маркевич, Гликман, Гольдберг и я.

Приехали в Здунскую-Волю, поместились в заезжем доме. Кормили нас там в кредит, в счет будущих доходов. Первым спектаклем мы объявили «Два Кунелемеле». Мы должны были играть каждый по две роли, и даже женские роли играли мужчины. Перед спектаклем актер Шаевич сказал мне, что одну актрису можно раздобыть, если я за ней поеду, — это его невеста, живущая в Серче, в 20 верстах от Здунской-Воли. Я поехал. Родителям девушки я сказал, что пришел передать привет от жениха. Ей же я сообщил по секрету, чтобы она поехала со мной в Здунскую-Волю. Мы условились, что она поедет меня провожать на вокзал и после 3-го звонка сядет со мной в вагон. Поехали мы, конечно, без билетов. Приехали благополучно за 15 минут до спектакля. Но девушка никогда в жизни не участвовала ни в одном любительском драматическом кружке и не имела понятия о том, как и что нужно делать на сцене. Мы ее просто посадили на сцене, как манекен, лишь бы показать, что у нас имеется хоть одна актриса. Сбору было всего 12 рублей, а расходов рублей 35. Но успех мы все-таки имели: после спектакля бухгалтеры фабрики и мелкие служащие пригласили нас на ужин и предложили нам денежную помощь — 25 рублей.

После такого успеха я решил снова поехать в Лодзь за актерами. Но многие уже не верили в наше дело и не соглашались ехать. Когда же я сказал, что нам предстоит большой успех, то некоторые все же дали свое согласие, кроме женщин. Ни одна женщина не соглашалась ехать, а главное, не соглашалась наша первая актриса Либертовская. Она работала на текстильной фабрике и сказала, что без разрешения отца ни в коем случае не поедет. Я обратился к ее отцу, но он, конечно, не разрешил ей поехать. Я вернулся на фабрику и после долгих уговоров и настояний добился ее согласия тайком от отца уехать со мной и еще несколькими товарищами в Здунскую-Волю.

Играли мы там приблизительно с месяц, со средним материальным успехом. В Здунскую-Волю приехал некий предприимчивый человек, по фамилии, кажется, Эйбезман, и пригласил нас на гастроли в Ченстохов. Мелкий собственник, военный и штатский портной, он предложил нам всем в среднем по 30 рублей жалованья в месяц. Поехали в Ченстохов. Труппа состояла из 25 человек. Устроили нас в гостинице. Там я впервые встретился с актрисой Розой Брин (ее девичья фамилия Шкляр). В Ченстохове мы сыграли 10 спектаклей, начали хорошо зарабатывать. Как раз в это время в Ченстохове бросили бомбу в полицмейстера, и нам запретили играть. Около двух недель мы сидели без дела, без заработка, начали голодать. Узнав, что в полицейском управлении лежат 200 рублей залога антрепренера Эйбезмана на случай неуплаты актерам жалованья, мы стали хлопотать о выдаче нам этих денег. С большими трудностями мы их, наконец, получили. Тогда Эйбезман, в виду того, что мы забрали его «последние гроши», как он выразился, предложил нам поехать дальше. Не имея другого выхода, мы, конечно, согласились, и он отправил нас в губернский город Кельцы. Поехали с нами только следующие актеры: Либертовская, Руже, Бекер, Краузе, Гликман, Рабинович, Шаевич с женой и я. Тогда я поехал в Варшаву еще за несколькими артистами.

В Варшаве в это время открылось два еврейских театра, в которых играли труппа Спиваковского и Сем Адлера и труппа Каминского. Со своими товарищами в Кельцах я сговорился, что в случае, если мне понадобятся деньги на проезд приглашенных актеров, то я дам им телеграмму, и деньги мне вышлют. Такую телеграмму я и дал. Но совершенно неожиданно, в ту же квартиру, где жил я, приезжает вся наша труппа из Кельц. На мой удивленный вопрос: что случилось? — мне рассказали, что в Кельцы приехали Спиваковский и Сем Адлер и всю нашу труппу они забрали к себе. Остановились они в Немецкой гостинице, на Длугой улице, и приготовили номер и для меня. Когда я пришел к Сем Адлеру, он посмотрел на меня и сказал: «Ничего, хорошо, красивый парень. Вы будете актером». На мой вопрос: «Как же так, ведь вы же не знаете, как мы играем?», — он ответил: «Ничего, вы все красивые парни, и я из вас сделаю хороших актеров».

Спиваковский был красивый мужчина, высокого роста, имел высшее образование и был прекрасный актер на амплуа героев. Труппа Спиваковского и Сем Адлера пользовалась широкой известностью. Его компаньон Сем Адлер был малокультурный человек и плохой актер-комик, но он был очень богат, хороший коммерсант и финансировал все предприятие.

Почему Сем Адлер взял нашу всю труппу к себе?

В течение нескольких лет в Варшаве были запрещены еврейские спектакли. Когда антрепренер Каминский получил, наконец, разрешение на открытие двух театров — театра Мурановского и театра Багателя, — все самые лучшие актеры поехали в Варшаву. Спиваковский и Сем Адлер не поладили с Каминским и организовали свою собственную труппу, но актеров у них было мало. Узнав о нашем коллективе, они решили для пополнения своей труппы включить нас в свой состав. В Варшаве мы пробыли несколько дней. Нам дали денег, чтобы мы могли одеться, и вместе со всеми остальными актерами мы поехали в Либаву. Жалованьем никто из нас не интересовался, — мы были энтузиастами своего дела.