Глубокие воды (СИ)

Глава 5. Ева

В нос ударил резкий запах медикаментов, едкой хлорки, всего того, что, казалось, пропитало воздух. Даже сквозь вату в голове, сквозь пелену неясности, этот запах пробивался, раздражая и вызывая тошноту. Веки были словно свинцовые, не слушались меня. Я лежала, не открывая глаз, и слушала. Слушала, как пищат какие-то датчики, мерно, монотонно, как тикают часы, отсчитывая секунды моей… чего? Жизни? Муки?

В голове проносились обрывки недавних событий. День рождения, пьяный угар отца, унизительное поздравление дяди, ссора с родителями, их вечное недовольство, их обвинения. Унизительная поездка в школу, чтобы… чтобы что? Чтобы подтвердить или опровергнуть грязные слухи о том, что я шлюха?

Мы не доехали до школы.

А потом… потом удар. Оглушительный, всепоглощающий. И кровь. Много крови.

Резко распахнула глаза. Сухой воздух обжёг слизистую. Передо мной склонились лица. Размытые, неясные, как будто смотрела сквозь толстое стекло. Врачи? Медсестры? Какие-то ещё люди в белых халатах… Они что-то спрашивали. Видела, как двигаются их губы, как хмурятся брови. Видела беспокойство в их глазах. А я… я ничего не понимала. В ушах стоял гул, словно внутри меня работала какая-то адская машина. Звуки доходили как сквозь толщу воды.

С трудом подняла руку. Холодные, липкие датчики приклеились к коже.

Мелькнула мысль:

«Что это? Зачем они здесь?».

Повернула голову. Палата. Белые стены, тусклый свет, капельница, свисающая с металлической стойки. В окно еле пробивались солнечные лучи, размытые и слабые.

Врачи продолжали щёлкать перед моим лицом какими-то инструментами. Имитация проверки зрения? Да плевать! Пусть щёлкают, пусть светят, пусть тычут. Всё внимание было сосредоточено на одном - понять, что произошло.

Неужели… авария?

И тут, как вспышка, в памяти возникла картина. Месиво из металла, искорёженная "Лада", лица родителей… залитые кровью. Волна ужаса окатила меня с головой. Мама… папа… Где они? Живы ли?

Попыталась что-то сказать, спросить. Но изо рта вырвался лишь хрип. Горло пересохло, язык не слушался. Лица врачей стали ещё более обеспокоенными. Они зашептали что-то друг другу, жестикулируя и поглядывая на меня.

Я снова перевела взгляд на свою руку. Датчики, трубки, капельница… Я - словно сломанная кукла, подключённая к аппаратам, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь. Но что насчёт моих родителей? Что насчёт того, кто виноват в этой аварии? И почему этот запах хлорки, этот больничный холод, проникают мне под кожу, парализуя волю?

Я должна узнать. Я должна вспомнить. Я должна выжить.

Я закрыла глаза, чувствуя, как пульс пульсирует в висках, как дыхание постепенно приходит в норму. Сейчас все мои недавние проблемы, ссоры и обиды казались такими мелкими, такими ничтожными перед лицом того, что со мной случилось. Открыв глаза, я сфокусировала взгляд на лицах врачей, и наконец… смысл их слов начал доходить до меня.

— Как вы себя чувствуете? — спросил один из них, наклоняясь ближе.

Я попыталась ответить, и из моего горла вырвался лишь хрип. Я прокашлялась, с трудом прочищая горло.

— Вроде бы… нормально, — проговорила я, чувствуя, как саднит в груди. — Только… такое чувство, что я… сломана.

Врач слегка наклонил голову, его взгляд смягчился.

— Вам повезло, — сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие. — Вы отделались относительно легко. Сотрясение мозга, несколько ушибов… Но, по большому счёту, вы практически не пострадали.

Его слова казались нереальными. "Легко"? "Не пострадали"? А как же остальное?

Я смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. Но в голове была лишь каша, обрывки воспоминаний.

— А мои… родители? — выдохнула я, с трудом выговаривая слова. — Как они?

Врач замер. Его взгляд метнулся в сторону, словно он искал, куда спрятаться. Он откашлялся, избегая смотреть мне в глаза.

— Они… — он запнулся, подбирая слова. — Они были в реанимации…

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— И… — подтолкнула я его, замирая от ужаса.

Он снова отвёл взгляд. В палате повисла тягостная тишина.

— Их не удалось спасти, — проговорил он тихо, едва слышно. — Они… они умерли сегодня утром.

На мгновение меня парализовало. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Слова врача не хотели складываться в единое целое, отказывались обретать смысл.

Я с трудом прочистила горло.

— Это… это какая-то очень не весёлая шутка, — проговорила я дрожащим голосом. — Так шутить нельзя.

Глаза наполнились слезами, предательски размывая все образы вокруг.

Врач покачал головой, и его лицо стало ещё более скорбным.

— Боюсь, это не шутка, — сказал он. — Мы бы никогда не стали шутить подобным образом.

Мир рухнул. Раскололся на тысячи осколков, и каждый из них вонзился в моё сердце. «Умерли». Это слово звучало как приговор, как погребальный колокол, от которого некуда бежать. Мама… Папа… Нет, этого не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка, злая шутка.

Я попыталась сесть, сорвать эти проклятые датчики, доказать им, что они лгут. Но тело не слушалось, пронзила острая боль в висках, комната закружилась.

— Нет! Нет! Это неправда! — пыталась закричать я, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Я дёрнулась, пытаясь высвободиться от капельницы, от этих трубок, что привязывали меня к кровати. Сорвать их, вырвать с корнем! Может, тогда этот кошмар закончится?

— Вы лжёте! Вы все лжёте! — теперь это был уже не просто крик, а истошный вой, полный моей боли и отчаяния.

Я плевалась проклятиями, словами, которые никогда бы не сорвались с моих губ в нормальной жизни. Но сейчас я была ненормальной. Обезумевшей от горя.

Всё вокруг плыло, звуки доносились словно из другого мира. Я видела их лица, испуганные и обеспокоенные. Слышала обрывки фраз.

«Срочно успокоительное…»

«…вколоть снотворное…»

Пелена. Вязкая, липкая пелена окутывала разум. Я больше ничего не соображала. Только боль. Невыносимая, всепоглощающая. Мне хотелось причинить кому-то вред. Им? Себе? Неважно. Главное - прекратить эту муку.

Я впилась ногтями в свою кожу на руках. Рвала её, царапала до крови. Хотелось почувствовать физическую боль, заглушить душевную. Но тщетно. Эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.

Острая игла. Укол. Всё померкло. Я чувствовала, как сознание ускользает, как тьма подступает со всех сторон. Но даже в этой тьме, в самом её центре, пульсировала одна мысль: «Они мертвы. Мама и папа мертвы».

Дальше - лишь пустота. Тишина. Небытие. Измученное тело обмякло на больничной койке, разум погрузился в глубокий, искусственный сон. Но даже во сне, наверное, я продолжала кричать. Кричать от боли, от потери, от ужаса.

Я медленно открыла глаза. Мысли путались, в пелене от странного, болезненного сна я не могла понять, где я. Дома? Но когда я распахнула глаза шире, сразу стало ясно: это не мой дом. Больница. Белые стены, резкий запах лекарств, писк приборов…

В голову ворвались обрывки воспоминаний: авария, родители погибли сегодня утром, а я… осталась жива. Сердце сжалось от невыносимой боли. Я всхлипнула, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам, обжигая кожу.

— Тише, тише, — услышала я тихий голос врача, который будто из ниоткуда появился рядом. Он наклонился ко мне, его лицо выражало сочувствие, но в глазах читалась усталость.

«Наверное, привык видеть такое», — промелькнула циничная мысль.

— Мне очень жаль, Ева, — произнёс он мягко, но слова его звучали как приговор. — Я понимаю, что сейчас тебе очень тяжело. Поверьте, мы сделали всё возможное…

«Всё возможное? А их это вернуло?»

Хотелось закричать, обрушить на него весь свой гнев, но я лишь молча смотрела на него затуманенным взглядом.

— Вы не виноваты, Ева. Это был несчастный случай, — продолжил он, словно читал мои мысли. — Никто не мог этого предвидеть.

Виновата ли я? А кто тогда? Отец, пьяный за рулём? Дядя, из-за которого отец запил? Или может, я сама?

Собрав остатки сил, я вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Сколько я проспала? — прохрипела я, чувствуя, как саднит в горле.

— До вечера. Сейчас около восьми часов, — ответил врач, его взгляд был полон сочувствия.

— Ясно, — прошептала я, и просто погрузилась в свои чувства, не ощущая ничего вокруг. Комната словно расплылась, звуки стали приглушёнными. Я проваливалась в глубокую яму отчаяния и боли, от которой не было выхода.

— Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело, — продолжал врач, — Но нам нужно решать, что делать дальше.

— В каком смысле? — резко спросила я, вырываясь из оцепенения.

— Мы связались со всеми вашими родственниками, пытаясь найти того, кто захочет взять над вами опеку.

Он замолчал, ожидая моей реакции. Но что тут скажешь? Я и так знала, чем всё закончится.

— И? — подтолкнула я его, предчувствуя худшее.

Врач опустил глаза.

— Все они отказались.

Уголки моих губ приподнялись в кривой усмешке.

— Конечно. Что и следовало ожидать…

Они всегда были такими. Только когда нам было хорошо, они были рядом, а стоило отцу потерять всё, как все исчезли.

— Но… — врач снова поднял взгляд, — Я позвонил вашему дяде, Адаму, и сообщил о трагедии…

Ненависть вспыхнула во мне мгновенно, прожигая всё вокруг. Дядя Адам. Ненавистный, отвратительный. Как я вообще могла его так любить? Предатель. Бросил нас… меня. А теперь он вдруг решил объявиться? Как пропал, так пусть там и сидит. Он мне больше не нужен.

Вдруг, меня осенило. А ведь это он во всем виноват! Именно он бросил нас! Возможно, этого всего и не случилось бы, если бы он простил отца за тот проигрыш. Отец бы не стал так пить, не продал бы особняк и всё, что у нас было. А сейчас… я вынуждена не только лишиться родителей, нормального детства, но и вообще какого-то будущего…

— И что? — резко спросила я, прожигая врача взглядом.

— Что? — он вздрогнул от моей резкости.

— Я сразу заявляю, я не буду жить с дядей. Не буду под его опекой. И если меня надо отправить в детдом, я готова. Только не с дядей. Точка.

Врач покачал головой.

— Ева, поймите, он ваш единственный родственник, кто согласился приехать, кто действительно волнуется…

Я фыркнула. Волнуется он, как же! Мразь.

— Нет. Я не буду под его опекой.

Врач, казалось, не слышал меня.

— Он скоро приедет, и вам нужно поговорить наедине.

Я прожгла его ненавистным взглядом. Что он себе позволяет?

Врач тяжело вздохнул.

— К вам гости. Ваша подруга - Катерина, кажется. Она узнала о трагедии и очень хочет зайти.

Катька… единственная, кто осталась со мной, несмотря ни на что. Единственный лучик света в этой кромешной тьме.

— Пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как снова подступают слёзы. — Пусть зайдёт. Я… я очень хочу её увидеть.