Глубокие воды (СИ)

Эпилог

Проснулась я сегодня, как обычно, ни свет, ни заря. Но в этот раз что-то было не так. В животе тянуло, да так ощутимо, словно ребёнок пытался выбраться наружу. Встала с кровати, чувствуя, как эта тянущая боль усиливается. Дыхание сбилось.

«Так, спокойно, Ева, сейчас Адам поможет.» — подумала я про себя, поглаживая огромный живот.

Последнюю неделю Адам жил со мной в этой, с позволения сказать, "больничной палате". Скорее, это шикарная квартира со всеми удобствами и постоянным присмотром врачей.

Каприз Адама, его забота.

Он настоял на том, чтобы я легла в стационар заранее, и денег не пожалел, чтобы я чувствовала себя здесь, как дома. Только эти бесконечные белые стены напоминали о том, что я всё-таки в больнице.

Подошла к фитболу и села на него, слегка покачиваясь. Низ живота тянуло всё сильнее. Дышала глубоко и прерывисто, стараясь хоть немного облегчить эту ноющую боль.

— М-м-м… — застонала я, чувствуя, как спазмы становятся чаще и сильнее.

Адам тут же подскочил ко мне, обеспокоенно вглядываясь в лицо. Он начал массировать мне спину, и это действительно немного помогало.

— Терпи, милая, скоро станет легче, — прошептал он, целуя меня в висок.

— Легче? Тебе легко говорить! — буркнула я, чувствуя, как новая волна боли пронзает меня. — Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую?

— Я мужчина, Ева, и даже не могу себе представить, что это такое, — ответил Адам, массируя мне спину. — Но скоро всё закончится, и наш сын появится на свет.

Сын… От одной мысли о нем на душе стало тепло и спокойно. Мне так хотелось поскорее прижать его к себе, ощутить его крошечное тельце.

Посмотрела на Адама. Его зелёные глаза горели нежностью и тревогой. Сквозь боль я улыбнулась, задаваясь вопросом, на кого же он будет похож?

— Как думаешь, на кого он будет похож? — прошептала я.

Адам усмехнулся.

— Конечно, на меня! А на кого же ещё?

Я вспыхнула, легонько толкнув его в грудь.

— Ах ты нарцисс! Я тут страдаю, а он будет похож на тебя? Где справедливость?

Адам опустился на корточки передо мной, притянул меня к себе, нежно поцеловав в округлившийся живот сквозь больничный халатик. Затем он поднял на меня глаза и улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой.

— Жалеешь, что ли?

Я запустила пальцы в его густые, тёмно-русые волосы, слегка взлохмачивая их. Ну какой же он обаятельный! И весь мой. Безума от меня. Могла ли я когда-то подумать, что мой "дядя", самый заядлый холостяк и сердцеед, окажется таким… нежным? И одержимым только мной одной.

— О чем задумалась? — спросил Адам, заметив, что я погрузилась в свои мысли.

Я улыбнулась.

— О том, что раньше ты был ещё тем… шлюханом.

Адам рассмеялся, снова целуя меня в живот. В этот момент меня снова пронзила схватка, ещё болезненнее, чем предыдущая. Я вцепилась в его руку со всей силы, но он даже не поморщился.

— Дыши, Ева, дыши глубоко, — говорил он, и его голос словно издалека немного успокаивал боль, пронзившую меня насквозь.

Когда стало немного легче, я прошептала:

— Так странно… Ты ведь верен только мне, смотришь только на меня…

Адам улыбнулся уголком губ.

— Всё просто. Я просто люблю тебя, Ева.

Он положил мои руки на ноги, продвигаясь вверх, к самым бёдрам, немного сжимая кожу.

Боль не отступала, а лишь нарастала волнами, как прилив. Руки Адама на моих бёдрах были моей единственной опорой в этом океане боли. Они нежно, но уверенно держали меня, направляя, словно говоря:

«Я здесь, я рядом».

Его прикосновения согревали, напоминали о том, что я не одна.

Я вцепилась в его руки, чувствуя, как он поглаживает мою кожу, и прошептала, еле слышно:

— Скажи… скажи ещё раз… что ты любишь меня…

Адам медленно наклонился, его дыхание коснулось моего живота, а затем его губы, снова нежно коснулись его сквозь тонкий халат. Каждое прикосновение, каждый поцелуй – словно обещание, словно клятва. Затем он поднялся, его глаза смотрели на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание.

Он прошептал, и от его слов по коже побежали мурашки:

— Я люблю тебя, Ева… люблю безумно. Люблю тебя… люблю нашего сына… люблю вас обоих больше жизни.

И тут я заплакала. Сама не понимаю, почему. Смешно даже. Он говорил мне это тысячи раз, с тех пор, как признался в своих чувствах. Мы женаты уже больше полугода. Но эти слова, сказанные сейчас, в этой больничной палате, с этой болью, разрывающей меня на части, звучали по-особенному.

Адам, заметив мои слёзы, бережно погладил мою кожу, словно боясь причинить боль.

— Ну и чего ты расстроилась?

Я усмехнулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Наверное, гормоны… В последнее время я стала слишком чувствительной.

И тут меня накрыло. Схватка, такая сильная, что чуть не выбила из равновесия. Я едва успела опереться на плечи Адама, чувствуя, как всё тело дрожит от нестерпимой боли. Изо рта вырвался стон, полный муки.

— Адам…

— Дыши, Ева, дыши… Скоро придёт врач, ещё немного… — твердил Адам, его голос звучал где-то далеко, словно сквозь толщу воды.

Но я ничего не слышала. Не видела. Не чувствовала ничего, кроме этой всепоглощающей боли внизу живота, которая, казалось, заполняла собой всё моё существо.

Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась вечностью. Врач то и дело заходила, подключила меня к бесконечным датчикам, опутывающим живот – все эти провода раздражали и мешали, но я молча терпела. Живот ощупывали, слушали сердцебиение малыша, а потом, с деланным ободрением, проверяли раскрытие. Каждый раз врач уходила, оставляя меня наедине с моими страхами и болью.

— Раскрытие идёт как надо, нужно немного подождать, — повторяла она словно заученную мантру. Но как можно было ждать, когда каждый спазм разрывал меня изнутри, высасывая последние силы?

Я была готова выть, кричать, царапать стены. Хотелось бежать куда-то, лишь бы избавиться от этой агонии.

Я вцепилась в Адама, словно тонущий в спасательный круг, и прошептала сквозь зубы:

— Сделайте хоть что-нибудь… Я больше не могу…

И вот, когда я была уже на грани обморока, когда боль достигла пика, дверь отворилась и вошла акушерка. Её голос был мягким и успокаивающим, но сквозь пелену боли я едва улавливала смысл слов.

— Всё, Ева, пора рожать, — прозвучало где-то далеко.

Адам бережно помог мне перебраться на родильное кресло. Холодная поверхность обдала кожу, но я уже ничего не чувствовала, кроме этой адской боли, пожирающей меня целиком. Датчики, приклеенные к животу, мешали, хотелось сорвать их, разорвать провода, лишь бы избавиться от этого ощущения несвободы. Но я лишь судорожно стонала, вцепившись в Адама так сильно, что казалось, сломаю ему пальцы.

Взгляд случайно упал на экран монитора. Маленькое сердце бьётся, ровно и пульсирующе. Сердце моего малыша. Маленькая искра жизни, за которую я сейчас боролась. Я скользнула взглядом по остальным показателям, но они казались бессмысленным набором символов. Мозг отказывался воспринимать информацию. Всё моё существо сконцентрировалось на боли.

Адам, мой Адам, стоял рядом, его глаза были полны тревоги и решимости. Он что-то шептал, поддерживал, гладил по голове, но я ничего не слышала. Все звуки потонули в океане боли.

Акушерка говорила что-то про полное раскрытие, про то, что нужно тужиться. Но как? Как можно тужиться, когда тело дрожит от боли, а сознание ускользает в небытие? Давление внизу живота было настолько сильным, что казалось, меня живьём перемалывают в мясорубке.

И вдруг… Я почувствовала. Ощущение было странным, пугающим и невероятно интенсивным. Ощущение, что что-то огромное и инородное, с усилием протискивается сквозь меня. Ощущение, что тебя выворачивают наизнанку.

Акушерка подбадривала:

— Вот так, Ева, молодец! Ещё немного, тужься сильнее!

Я тужилась изо всех сил, выкладываясь без остатка. Боль была невыносимой, но я знала, что должна продолжать. Ради него. Ради моего сына.

И вот… я почувствовала, как он выходит. Ощущение внезапного облегчения, смешанное с диким, первобытным криком.

Услышала голос акушерки:

— Вот и головка! Ещё чуть-чуть!

И в этот момент я увидела лицо Адама. Он смотрел туда, вниз, где сейчас происходило нечто невероятное. На его лице была целая палитра чувств: изумление, неверие, потрясение.

Он смотрел, как рождается его сын.

Его голос, хриплый и дрожащий, прорвался сквозь пелену боли:

— Ещё немного, малышка, давай! Ещё чуть-чуть… Ты можешь… Я знаю, ты можешь!

Эти слова, произнесённые его дрожащим голосом, дали мне новые силы, чтобы закончить начатое. Я тужилась изо всех сил, и вот, в один прекрасный момент, почувствовала, как боль отступает, сменяясь чувством невероятного облегчения и пустоты.

Тут же палату заполнил крик. Резкий, пронзительный, полный жизни. Крик моего сына. Я откинулась на спинку родильного кресла, на мгновение прикрывая глаза, позволяя себе насладиться этим моментом.

Он родился! Мой малыш появился на свет, и этот звук, такой долгожданный и такой оглушительный, наполнил моё сердце теплом, нежностью и всепоглощающей любовью.

— Ева… сын… он… — донёсся до меня голос Адама.

В нём звучало изумление, какое-то непередаваемое потрясение, словно он не мог поверить в то, что видит.

Я распахнула глаза и увидела его. Он держал нашего малыша на руках, бережно и робко, словно боялся сломать. Было видно лишь маленькое, немного синеватое тельце, и я не могла разглядеть его личико. Адам склонился и нежно поцеловал сына в макушку.

В этот момент подошла акушерка и что-то сказала Адаму. Я услышала обрывки фраз о пуповине. Он ответил ей, что сам её перережет.

Я с замиранием сердца наблюдала за тем, как акушерка передаёт ему ножницы, как он бережно перерезает пуповину, соединявшую нас ещё совсем недавно, и снова наклоняется к макушке сына, целуя его.

Затем акушерка ловко взяла у него младенца. Я видела, как она быстро и умело обрабатывает его: промывает, очищает от остатков родовой смазки, и, наконец, одевает в крошечную шапочку и распашонку. Только после этого, завернув в мягкое одеяльце, медсестра передала его обратно в руки Адаму.

Слабость волной окатила меня. Физическое истощение смешивалось с огромным облегчением и чувством выполненного долга. Всё, что от меня требовалось, я сделала. Я подарила жизнь.

Но тут в памяти всплыли слова Адама. Его дрожащий, полный изумления голос.

«Ева… сын… он…»

Что-то в его тоне было не так.

— Так что с ним? Что-то с ним не так? — прошептала я, и в сердце закрался ледяной страх.

Адам стоял ко мне спиной, укачивая малыша. Лишь через несколько долгих секунд он повернулся, и я увидела его лицо. В глазах плескалась нежность, но под ней скрывалось какое-то смятение.

— Всё нормально, Ева, — произнёс он с улыбкой, но что-то в его голосе не давало мне покоя. — Просто… представляешь, он родился рыжим!

Сердце бешено колотилось в груди, заглушая все остальные звуки.

«Рыжий? Он серьёзно?» — мысль пронзила мой разум. «Рыжий, как… его мать?»

— Адам, ты шутишь? — прошептала я, не в силах поверить.

Он подошёл ближе, осторожно передавая мне нашего ребёнка. Маленькое тельце уютно устроилось в моих руках. Я не отрываясь смотрела на него: как он сопит, как зажмурены его глазки. И волосы… Да, на его головке пробивались тёмно-рыжие волоски. Невероятно.

Ненавижу этот цвет. Ненавидела из-за его матери, этой надменной женщины, которая и по сей день не даёт нам покоя. Но сейчас, глядя на это крошечное существо с такими же волосами, как у неё, я не могла сдержать улыбку. В этом было что-то невероятное. Будто судьба подшутила надо мной, но в то же время подарила настоящее чудо.

Адам наклонился и нежно поцеловал меня в лоб.

— Ты настоящий герой, — выдохнул он тихо.

Я улыбнулась, глядя в его глаза, полные любви и нежности.

— Наш сын решил поспорить с нами и оказаться похожим вовсе не на нас, а на твою мать! — с ноткой иронии произнесла я.

Адам усмехнулся, словно я попала в самое яблочко.

— Но всё равно, это всё твои гены! — я улыбнулась, уже не в силах злиться.

Он лишь пожал плечами. Его глаза словно говорили:

«А я что говорил? Весь в меня».

Ну, почти в него, в его мать. Естественно.

Вдруг малыш слегка захныкал, беспокойно заёрзал и начал причмокивать губами, инстинктивно пытаясь присосаться к груди. Не раздумывая, я достала грудь и попыталась приложить его. Это было непривычно, неуклюже. Он никак не хотел захватывать сосок. Адам подошёл ближе, пытаясь помочь. Его пальцы коснулись моей груди, вызывая лёгкий трепет во всем теле. В этот момент наши глаза встретились. В этом взгляде было невысказанное обещание.

Но помочь всё равно не получилось. Малыш продолжал капризничать.

К счастью, к нам подошла акушерка. Она помогла мне принять правильную позу и показала, как правильно приложить ребёнка к груди. И вот, наконец-то, он обхватил сосок и жадно присосался.

Ощущения были странными, непривычными, но такими… правильными. Что-то древнее проснулось во мне, что-то, что соединяло меня с этим маленьким существом неразрывной связью.

Я подняла взгляд на Адама. Он выглядел уставшим, но счастливым. Его глаза встретились с моими. От этого взгляда я покраснела и невольно прикусила губу, отчего его взгляд переместился на мои губы.

Акушерка, прокашлявшись, сказала:

— Ладно, я наверное пойду, вижу, что у вас уже всё хорошо. Если будут какие-то вопросы, зовите.

Она тихо вышла из палаты, оставив нас наедине.

В следующее мгновение Адам поднялся и, оказавшись совсем близко, наклонился ко мне. Я подняла голову, и его губы жадно ворвались в мои поцелуем. Горячим, чувственным, выбивающим воздух из лёгких. Его пальцы зарылись в мои волосы, пока его рот продолжал не просто целовать, а пить мои губы, словно я была источником жизни, которого он так долго ждал.

— Я люблю тебя, Ева, — прошептал Адам, отрываясь от моих губ.

В его глазах плескалась такая искренняя, такая всепоглощающая любовь, что у меня не осталось ни капли сомнений.

— Я тебя тоже, — выдохнула я в ответ, и Адам отстранился, присаживаясь на стул рядом.

Он просто смотрел на меня, на сына, который мирно посапывал у меня на руках. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тихим сопением.

— Как мы назовём его? — неожиданно спросил Адам, и я вздрогнула.

Имя… В вихре боли и радости я совсем забыла об имени. Как назвать нашего сына? До этого момента мне даже не приходило это в голову.

— Давай… Марк? — робко предложила я, глядя на Адама с надеждой, и он улыбнулся.

— Хорошее имя. Главное, чтобы тебе нравилось.

Я улыбнулась в ответ, наклоняясь и целуя маленькую макушку, чувствуя его запах – такой нежный, родной запах ребёнка.

Спустя какое-то время Марк засопел тише и, кажется, заснул у меня на руках. Я тоже начала дремать, убаюканная его дыханием и присутствием Адама.

Вдруг раздался тихий стук в дверь. Мы с Адамом сразу встрепенулись, и я заметила, что он тоже задремал, наблюдая за нами. Кто это мог быть?

В палату робко вошла женщина. Её белое больничное платье подчёркивало бледность лица, и меньше всего на свете я хотела сейчас её видеть.

Это была мать Адама.

Адам тут же нахмурился, не понимая, как её вообще пропустили? Впрочем… он прекрасно знал, на что способна его мать. Она могла вызвать симпатию и жалость у кого угодно. Она была замечательной актрисой, если обстоятельства этого требовали.

В её руках был букет белых роз, и, на удивление, она выглядела робкой и неуверенной.

— Что ты тут делаешь? — резко спросил Адам. — И кто тебе сказал, где мы?

Мать робко улыбнулась и положила букет на тумбочку.

— Я поговорила… С твоим другом, — пролепетала она.

Адам чертыхнулся себе под нос, наверняка это был Влад, болтливый, как сорока.

— Зачем ты пришла? — спросил он сухо.

— Я хотела увидеть внука, — ответила она, опуская взгляд на Марка.

Адам фыркнул.

— Зачем?

— Просто хотела его увидеть… — она подняла глаза на меня, и к моему удивлению, сказала:

— Он такой маленький… такой… красивый….

Я вопросительно посмотрела на Адама. Наши взгляды встретились, в них читалось непонимание и осторожность. Затем мы снова повернулись к его матери.

— Можно… Можно его подержать? — робко спросила она.

Я снова посмотрела на Адама, задавая немой вопрос. И, к собственному удивлению, просто покачала головой в знак согласия. Что со мной? Это гормоны так играют? Или я просто одурела в один миг? Но почему-то… я позволила это.

Адам, нехотя, аккуратно взял Марка из моих рук. Я тут же подтянула полы халата, прикрывая грудь, и Адам, передавая сына матери, строго сказал:

— Держи аккуратно.

Мать покачала головой, отвечая:

— Конечно.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Она смотрела на Марка, а он, казалось, изучал её. Как будто маленький мудрец пытался понять, что за человек перед ним.

— Боже мой, да он рыжий! — вдруг воскликнула мать Адама, нарушив молчание.

Адам вздохнул.

— Как видишь. Видимо, Марк решил сделать тебе одолжение, хоть чем-то на тебя быть похожим, — усмехнулся он.

Мать слегка улыбнулась в ответ.

— Ну, что я могу сказать? Видимо, даже несмотря на то, какая я хреновая мать и бабушка, Марк решил взять дело в свои руки, — она тоже усмехнулась, покачивая Марка на руках.

В этот момент Марк, который до этого рассматривал свою бабушку с серьёзным выражением лица, вдруг разразился громким плачем.

— Всё-всё, свидание окончено, малыш хочет к маме, — моментально среагировал Адам, забирая Марка у своей матери.

Он передал его мне, и стоило мне только прижать его к себе, как он тут же успокоился. Я выдохнула с облегчением, чувствуя, как его тепло разливается по всему моему телу. Мой маленький мальчик.

В этот момент я поняла, что это большее, чем я могла желать. Адам, Марк… Дальше будет только лучше. Я посмотрела на Адама и улыбнулась. Наша семья. Моя семья. И это только начало.