Хочу от вас ребенка

Глава 20

Алена

Пока шла по длинному коридору в самый его конец, со мной кто—то поздоровался, на что в ответ приветственно кивнула и полезла в карман за телефоном.

На экране – почти десять вечера, но в приемном отделении время практически не ощущается. Здесь никогда не бывает затишья, постоянная возня и безостановочное перемещение делают это место беспокойным.

Приемник имеет свой характерный запах, но он не вызывает смятения. Смятение вызывает то, что за свою практику мне не так часто приходилось сталкиваться с лечением детей. Точнее, в моей практике был один единственный случай, воспоминания о котором холодят мои руки.

Я не думаю о том, почему на осмотр ребенка вызвали врача взрослого отделения. Если так произошло, на то есть определенные причины. От осознания этого под ложечкой неприятно засосало.

– Где врач? Какой—то бардак! Экстренное отделение называется! – возбужденно, на повышенных тонах женщина отчитывала девушку в униформе. Вероятно, врача приемного отделения, склонившегося над сидящими на банкетке женщиной и подростком, которого эта женщина гладила успокаивающе по плечу.

Прижав ладонь к лицу и закрыв ею глаз, мальчик стонал.

Я припустила в шаге, не переставая вглядываться вперед.

– Врач уже идет. Не переживайте…

– Не переживать? Не переживать? – жестко перебила ее, по всей видимости, мама подростка. – Моему сыну больно… Он страдает, а вы мне советуете не переживать? Где гуляет ваш врач? Может быть, спит?

– Здесь врач, – бросила я женщине, не смотря на нее, и села на корточки перед мальчиком. – Убери ладонь, – сказала тихо и легонько дотронулась до его колена, – дай мне посмотреть.

Парнишка отрицательно замотал головой и снова заскулил.

– Я врач, я только посмотрю. И не сделаю тебе больно. Обещаю.

– Почему так долго? Управы на вас нет! Никита, быстро покажи глаз! – Рявкнула надо мной женщина.

Мальчишка сжался в комок.

– Ир, ну перестань, ну что ты в самом деле… – раздался мужской голос откуда—то слева.

– Помолчи! – послужило ему ответом.

Я набрала в грудь воздуха. Эта женщина наводила суету и утомляла. Пугала своего сына и отвлекала меня.

– Никита, – я протянула руку и дотронулась до взъерошенных волос парня. Провела по ним ладонью, успокаивая. – Пойдем со мной. Я тебе обещаю, я не сделаю тебе больно. Я только посмотрю, я даже прикасаться к тебе не буду.

Мальчик плакал. На вид он был щуплый и невысокий, было сложно определить его возраст. Я и не пыталась, важнее было затащить Никиту в смотровую.

Пальцы второй руки крепко стискивали край банкетки. Ему было больно. Эту боль он гасил мертвой хваткой, от чего пальцы мальчишки побелели.

Я осторожно попробовала их отлепить, ласково говоря:

– Пойдем со мной. Я тебе помогу, – перехватила тонкое запястье и потянула мальчика на себя.

Его тело поддалось, и он встал на ноги.

Я резко выдохнула.

Несомненно, это была мизерная, но победа.

Аккуратно повела мальчика к кабинету.

Повернув голову в сторону мужчины, твердо спросила:

– Вы папа?

Он кивнул.

– Пойдемте с нами.

Я толкнула вперед дверь в смотровую и пропустила внутрь Никиту и его отца.

Женщина попыталась войти следом, но я преградила ей путь, бесстрастно сообщая:

– Вы останьтесь здесь, – и закрыла перед ней дверь на внутренний замок.

За дверью женщина начала возмущаться, но мне было плевать. Я не собиралась растрачивать на нее свои силы и проявлять чудеса дипломатии, мне было не до этого.

Отец Никиты в данный момент мне показался наиболее уравновешенным, с ним я и собиралась вести диалог.

– Никита, садись сюда, – я подвела мальчика к креслу. – Вы можете присесть там, – кивнула мужчине на стул рядом с рабочим столом.

Мужчина послушно уселся на указанное место.

Никита больше не плакал, но периодически всхлипывал, сотрясаясь мелкой дрожью.

Я бросила на него быстрый взгляд. Он по-прежнему закрывал левый глаз ладонью, и мне сложно было оценить масштаб произошедшего.

Я направилась к шкафу за налобным офтальмоскопом и линзой, решив, что на щелевке посмотреть ребенка не удастся.

– Никита, а сейчас подробно расскажи мне, что случилось…– попросила я мягким голосом, пока готовила необходимые инструменты.

– М-мы…бросали с-сс пацанами д-дротики… – заикаясь, начал Никита.

– Хорошо. Продолжай.

– Играли в д-дартс. Я п-подбежал п-посмотреть, а Петька кинул… Он не сспециально!

Моя рука, удерживающая линзу, дрогнула, ноги вмиг стали ватными, а по позвоночнику будто провели наждачной бумагой.

Я замерла, а потом резко обернулась и посмотрела на Никиту, видя перед собой…совершенно другого ребенка…

Он плакал… Он так сильно плакал, что мне хотелось забрать его боль себе…

– Отошли все! Разряд! Еще!

– Отсутствие пульса на магистральных сосудах…

– Разряд! Давай же, малой…

– Нет реакции на свет…

Я крепко зажмурилась. Опустила голову и посмотрела на руки, которые мелко дрожали.

Алена, нет! Ты здесь! Бери себя в руки, бери, черт бы тебя побрал!

На непослушных ногах подошла к ребенку, села напротив, тихо, но твердо прося:

– Никита… убери ладонь. Я посмотрю.

Парнишка рвано выдохнул полной грудью и опустил руку.

Внутри меня передернуло так сильно, что сохранить невозмутимость и не выдать своего разворошенного состояния казалось настоящим подвигом.

Я привыкла видеть травмы взрослых, но дети…Это каждый раз – шок. Боль, страх и накатывающие лавиной тяжелые воспоминания из прошлого. О том, другом мальчике, примерно такого же возраста и так же мужественно пытавшегося держаться в отделении, но дрожащего худеньким тельцем как осиновый лист.

Мои ладони заледенели.

Я не собиралась проводить параллели. Не собиралась сравнивать. Этого нельзя делать, ни в коем случае. Если бы я пошла на поводу у своих чувств, я бы не смогла работать по профессии. А я осталась. Осталась для того, чтобы возвращать людей к полноценной жизни, помогать, делать все, что в моих силах. И сейчас в моих силах и руках была возможность помочь этому ребенку.

Одной рукой я приставила линзу, ладонью второй аккуратно обняла узкое заплаканное лицо, легонько приподняла веко. Вся передняя камера глаза была заполнена кровью. Я не ожидала иного, но открывшаяся картина толкнула меня в грудь кулаком.

– Никит, сюда посмотри…Молодец…Так…Не дергайся…Я понимаю, что больно. Держись. Все-все поправим… – ласково, но твердо зачастила, зная, что разговоры – это тоже своего рода обезболивающее.

Я успокаивала его и обещала себе.

Мы все исправим… Все!

У меня не было времени выискивать в этом моменте что-то фатальное и предопределяющее, времени для сохранения зрительных функций и у парня было критически мало. Никиту срочно необходимо было оперировать.

– Ну вот видишь, я обещала, что не сделаю тебе больно, – натянуто улыбнулась мальчику, который здоровым глазом неотрывно наблюдал за мной сквозь пелену слёз. – Я забираю Никиту в отделение, – повернулась к отцу ребенка. Мужчина мгновенно вскочил со стула и заметался взглядом между мной и сыном. – Отправляйтесь пока домой.

Я целенаправленно не стала говорить про операцию при ребенке. Чтобы не напугать заблаговременно.

Незамедлительно позвонила Кате и попросила спуститься. Пока мы с Никитой ждали ее, в моей голове лихорадочно кружились мысли. Нужно было кого-то вызывать. Операция сложная, травма с сильнейшим повреждением роговицы и внутренней части глаза.

Я такие больше не делала, хоть и обладала необходимыми квалификацией и опытом.

Но этот опыт был настолько травмирующим, что я зареклась делать что-то сложное и тем более под общим наркозом. И мне плевать, насколько это нелогично! Моим паническим атакам плевать даже больше!

Одна из них ожидаемо подступала прямо сейчас, проявляясь ледяными мокрыми ладонями, нитевидным, сорвавшимся с цепи пульсом и жаркими волнами, мешающими дышать.

Я рвано выдохнула, в уме прикидывая, кому позвонить. Подобная практика не нова, врачи всегда готовы к экстренному вызову, в том числе ночному.

Катя спустилась оперативно и, пока она помогала Никите устроиться на каталке, я набрала Сотникова Андрея. Он жил ближе всех, однако, длинные тоскливые гудки в телефонной трубке оглушали, отдаваясь холодом внизу живота.

Я ободряюще улыбнулась ребенку, стараясь скрыть своё состояние, отвела нездорово заблестевший взгляд в сторону медсестры:

– Кать, поднимаем.

Никита тихо поскуливал и крупно дрожал, пока мы с ней катили его к лифту. Держа ребенка за руку, рядом шел его отец, монотонно успокаивающе и бормоча о том, что все будет хорошо. И мне тоже хотелось в это верить – всё будет хорошо. Должно быть все хорошо! Просто обязано!

Только бы дозвониться…

Зайдя в лифт и щелкнув кнопкой нашего этажа, еще раз набрала Сотникова.

Бесполезно.

Чёрт!

– Катя, готовим операционную. И анестезиологам наберешь? – прошептала одними губами, получив от девушки понимающий кивок. – Я попробую Сосновского вызвать… – пробормотала, сжимая пальцами переносицу и набирая Виталю.

Такие же длинные гудки без ответа.

Казалось, что всё и все в этот вечер против меня! От мысли, что придётся делать всё самой, спина покрылась липкой коркой пота.

Двери лифта разъехались, выпуская нас наружу. Мальчик громко страдальчески застонал на каталке, когда мы тряхнули его, переезжая низкий порожек.

– Да возьми ты, твою м… – я в сердцах прошипела в равнодушный динамик телефона.

– Не дозвониться? – с сочувствием поинтересовалась Катя.

Я покачала головой, поджимая губы и мысленно настраиваясь, что смогу. Смогу сама…

Звук захлопывания двери в гулкой тишине коридора резанул по ушам. Обернувшись на него, я заметила Ивана Романовича, закрывающего на ключ свой кабинет. Он был одет в верхнюю одежду, на одно плечо закинут спортивный рюкзак.

Десять часов вечера!

От неожиданности я тормознула.

– Иван Романович! – радостно всполохнулась Катя, тоже заметив Зайцева, который тотчас повернул голову к нам. – У нас экстренный сложный. А Алена Алексеевна никому не может дозвониться, – выпалила как на духу.

Иван Романыч замер, переводя уставший взгляд с меня на медсестру. Потом снова на меня. Покрутил в руках ключи от машины, покосился на мальчика на каталке и молча толкнул дверь в свой кабинет, заходя обратно. Через секунду он появился в наброшенном поверх спортивного костюма халате и без рюкзака.

– Пойдемте. Алена Алексеевна, готовьтесь.