Хочу от вас ребенка

Глава 25

Алена

Пелена сошла с глаз, позволяя видеть в темноте: крепкая мужская задница, две параллельные ямочки на пояснице, болтающиеся на бедрах хлопковые брюки.

Зайцев, стоя ко мне спиной, резкими движениями выдергивал бумажные полотенца из диспенсера. Повернувшись полубоком, обтер подрагивающий член, заставив меня крепко зажмуриться.

Я склонна к рефлексии, к обостренным сантиментам и эмоциональным качелям. Эти качества отточены мною практически до идеала. Так я думала до этого момента. До момента, когда в десяти шагах от меня мужчина, с которым я переспала на рабочем месте, сверкал голой задницей и «нефритовым жезлом» или как его там. И этот мужчина – мой начальник!

Услышав шаги, сглотнула и заставила себя распахнуть глаза.

Зайцев, полностью запакованный в брюки, неторопливо приближался ко мне, таща с собой бумажные салфетки.

Это мило…наверное.

Я не знала. Не знала! Несмотря на расслабленность движений Зайцева, я видела каждую напряженную черточку на его лице, как чертова кошка!

Что он подумает? Что уже надумал?!

Иван протянул мне салфетки, а я… что я должна делать?

Делать это при нем?

Краска неловкости затопила мое лицо, каждый уголок моего тела. Довольного и сытого, но это не отменяло факта того, что я больше не находила себе здесь места.

– Спасибо, Иван…Романович, – проскрипела, пугаясь собственного осипшего голоса.

– Романович… – усмехнувшись, Зайцев сунул руки в карманы форменных брюк и отошел к окну, подперев поясницей подоконник.

Боже, это и правда, наверное, не уместно – обращаться к нему по имени отчеству после того, что здесь произошло, но…

– Извините… – я покачала головой, вставая с кушетки и натягивая свои штаны вместе с бельем. – Простите…я… – плюхнулась обратно на банкетку, не выдержав настойчивого взгляда Зайцева, и закрыла лицо руками. – Я не знаю, что на меня нашло…Черт… нет… я знаю, но… – сбивчиво пробормотала в ладони.

В смотровой повисла неловкая тишина. Спутанные мысли крутились в моей голове, и я не знала, что мне делать дальше, что говорить и как себя вести. Я запуталась, и это терзало куда больше, чем сосредоточенное лицо мужчины, который ожидал от меня слов. Оправданий или объяснений…

– Но… – голос Зайцева воткнулся в грудь иглой. В то место, где несколько лет наполненный горечью воздушный шар сдавливал грудную клетку.

Меня прорвало:

– Два года назад умер ребенок. Подросток. Во время операции. На моих глазах. У него остановилось сердце. Родители нам не сказали об этом… У него… – я захлебывалась внутренними слезами и словами, которые летели из меня как воздух. – У него был порок сердца. Недостаточность. Мы не знали…не знали… – я чувствовала, будто тот сдавливающий шар внутри меня лопнул. То давление, с которым жила два года, постепенно испарялось, вытекало из груди.

Это было так странно, так…непривычно…Я привыкла жить с этим давлением. Оно стало частью меня, но не зудело. До сегодняшнего вечера. Я научилась справляться, я приспособилась. Мне помогли, мне все помогали…Каждый в отделении! Уберегая, ограждая от сложных манипуляций. Все мы здесь были будто в едином сговоре. А я… Наверное, я нагло этим пользовалась, считая, что, отгородившись от прошлого, я исцелюсь.

Я не исцелилась! Сегодняшний вечер доказал это слишком красноречиво, слишком больно и подробно, чтобы не думала расслабляться.

– …мы делали все возможное! Все! А он…он не боролся. Его сердце не боролось, – я подтянула колени к груди и обняла их руками, утыкаясь носом.

– Это… твоя первая операция после того случая?! – изумленный мужской голос раздался слишком близко.

Я резко вынырнула из своего убежища и напоролась взглядом на Зайцева, который сидел рядом.

Я кивнула.

С тех пор я не бралась за сложные операции. С этим не было проблем, и меня не поперли из отделения. На той злополучной операции я ассистировала прошлому заведующему, Абраму Германовичу. Он, как никто другой, разделял мои чувства, но пережил, сумел справиться. Очень быстро продолжил работать, как ни в чем не бывало.

А я не смогла. Слабовольно попросила подменить один раз, второй, третий…И как-то само собой вышло, что больше мне и не предлагали оперировать сложные случаи, без проблем прикрывая, а я не рвалась.

И сейчас мне было дико стыдно и за это.

– Вы меня презираете? – покосившись на Зайцева, я очертила круг его сосредоточенного лица. Мужественного и красивого. Волевого. Я хотела найти в его лице осуждение. Хотела и, быть может, желала, но…его не было.

Зайцев смотрел на меня твердо. Без жалости и снисхождения. Без упрека и презрения. Он смотрел понимающе!

– Нет. Не презираю, – ровным тоном ответил. – Алена, уже ничего не исправить. Зачем ты оплакиваешь неудачный прошлый опыт?

– Неудачный? – Я сбросила на пол ноги и вытянулась в струну. Слезы, подступившие к глазам, мгновенно высохли. – Неудачный? Умер ребенок…на моих глазах! – Тонко вскрикнула я, пораженная его такой циничной «эмоциональной глухотой».

– Ален, да! – Зайцев повторил настойчиво. – Это врачебный опыт, и ты до сих пор его оплакиваешь. Ты не пытаешься этот опыт изменить, сделать его источником знания. Ты живешь в этом. Но ты не актриса в театре, которая обязана смаковать все детали любой эмоции. Ты врач! Ты выбрала профессию врача. Оперирующего врача, и обязана быть готова к любому исходу, имея к нему опосредованное или присутственное отношение. А, может, даже самое прямое.

– У вас был прошлый неудачный опыт? – прищурилась я.

– Я не непогрешим. И никогда не позволял себе допускать мыслей о своей непогрешимости. В моей практике были ошибки, – Зайцев замолчал, поджав губы и уставившись куда-то в черную пустоту прямо перед собой. Вздохнул и тише продолжил:

– Не ошибается тот, кто ничего не делает, ты же знаешь, Алён… Твои ошибки – это твой личный бесценный опыт и прекрасный повод для глубокого анализа, а следом и профессионального роста, понимаешь? А иначе для чего ты здесь? – Зайцев обвел рукой смотровую.

Я заторможено кивнула, вглядываясь в невидимую точку в непроглядной глубине кабинета.

Иван говорил такие простые слова… По сути банальности, которые я слышала миллион раз. Но почему-то именно сейчас каждое из этих слов попадало точно в цель, задевая что-то потаенное во мне, глубоко спрятанное. Словно зернышко падало в благодатную, вспаханную почву.

Наверное, пережитый стресс, чувство всепоглощающего стыда, беспомощности, пик нервного перенапряжения, а следом физическое возбуждение – всё это вместе…

По мне словно ураган прошелся, беспощадно вырывая с корнем всё, что так долго сидело внутри и мешало пробовать жить заново. Сейчас же я чувствовала себя белым листом, дезориентированным, но девственно чистым, на который Зайцев своими простыми словами наносил первые широкие мазки.

Осталось эти мысли разложить в голове по полочкам. Переварить.

– Спасибо…Спасибо, Иван Романович, – рассеянно пробормотала, спрыгивая с кушетки и разглаживая ладонями помятый хлопковый костюм.

Опустив голову от уколовшего смущения, быстро застегнула верхние пуговицы на рубашке, отвела взгляд.

– Вы мне очень – очень помогли, – я сбивчиво продолжила заверять его в том, что он не зря со мной возился, пятясь к двери.

–Просто помог? – каким-то странным тоном, то ли насмешливым, то ли возмущенным, поинтересовался Зайцев.

Я растерялась, не уловив его посыл.

Он намекал на наш секс? Я не была готова его обсуждать. И, судя по спокойному виду Зайцева, наблюдающего за мной, для него наш интимный эпизод мало что значил. Он находил его чем-то будничным.

Мне следовало относиться так же, чтобы не вырыть себе еще одну яму на работе под названием «неразделенная любовь».

Поэтому… ничего не произошло. Стечение обстоятельств. Нервы…

Я застыла в дверях, взявшись за ручку, и отрицательно замотала головой.

– Не «просто», а «очень». Я вам очень благодарна и думаю, в следующий раз этого не повторится, – замолчав, сделала паузу. – Вы дадите мне шанс? В понедельник на операции Погосяна…

В глубокой полутьме глаза Зайцева странно блеснули.

– Посмотрим, – глухо отрезал он и отвернулся.

Кивнув, я выскользнула из кабинета и тихо прикрыла за собой дверь, надеясь, что Зайцев за мной не пойдет, и оставшуюся часть ночного дежурства мне будет о чем подумать.