Христианство в свете этнографии

Глава 9. Древний культ умирающего зверя-бога. Культ медведя, кита, дракона. Звериная жена. Звериный сын. Медвежий культ палеолита

Особое место в обрядовой смерти занимает тайная вечеря с ее знаменитым причащением телу и крови умирающего бога. В христианстве, как известно, обряд причащения имел символический характер. Дележ человеческого мяса заменялся преломлением хлеба. Кровь заменялась вином. Опять-таки в этом случае можно указать на множество вариантов этого причастия мясом и кровью в прямом или измененном виде. Не говоря о культах передней Азии, по-видимому, в некоторых христианских сектах тоже существовало причащение телом и кровью убитого бога без всякой стилизации. Даже и выйдя из употребления, этот кровавый обряд долго сохранялся в памяти народной, направленный как обвинение против разных преследуемых социальных и религиозных групп, в том числе и против презренных иноверцев (в частности, против евреев). С другой стороны, в христианстве жило убеждение, что священная облатка и вино представляют настоящие тело и кровь. Облатку можно колоть ножом и извлечь из нее кровь. Можно даже распять ее на кресте, точно также как распяли Иисуса. Однако причастная трапеза верующих, поедающих закланного бога, встречается не только у земледельцев с высоко развитой культурой, — она распространена также у первобытных, охотничьих племен. Поедаемый бог, входящий в тело и кровь верующих, является тотемным божеством. Мы подошли таким образом к самому первобытному основанию легенды об умирающем боге, точно также как в первом эпизоде о рождении чудесного дитяти мы можем связать христианскую легенду с циклом древнейших рассказов о тотемном медведе-отце.

В цикле рассказов о медведе и ките на северо-востоке Евразии выделяются больше всего два последних эпизода: причастная трапеза верующих и потом воскресение тотема.

Медведь, как указано выше, не является на севере Евразии тотемом отдельного рода, а является предком-тотемом целого племени. Мало того, длинная цепь арктических племен Евразии, начиная от Кольских лопарей и кончая колымскими ламутами, с одинаковым почтением и страхом относятся к медведю. Для тунгусов и юкагиров медведь является предком, дядей по матери, как указывают ламуты.

Это между прочим явствует из тунгусского заклинания, где старшая сестра медведя Дантра является бабушкой тунгусов. В других случаях Дантра является не старшей, а младшей сестрой медведя. Братом Дантры является Торгандра, предок тунгусов.

Между прочим, в настоящее время у тунгусов преобладает родство по отцу. Таким образом, вышеприведенное заклинание указывает на большую древность, когда родство по матери (матернитет) преобладало над родством по отцу (патернитет).

Даже полярные русские (в сущности, скорее русифицированные туземцы) на Колыме, на Анадыре, на Пенжиной, на Яне, на Индигирке и на других реках, относятся к медведю с таким же суеверным почтением и, подобно тунгусам, эти русские называют медведя не иначе, как «дедушко». Даже прилагательное составили особое «дедушковатый». Это означает обильный медведями. Собственно говоря, даже называть медведя «дедушко» тоже не следует. Просто надо говорить «он».

«Он знает», говорят колымчане, «знатливец, ведун».

Оба глагола «знать» и «ведать» на Колыме одинаково относятся к колдовству.

Русские колымчане и анадырцы не решаются напасть на медведя и даже перестали настораживать старинные ловушки «кулемы», сделанные из бревен, отягощенных камнями. Ружейная охота на медведей также не производится. Если медведь сделает какую-нибудь пакость, разграбит на заимке рыбную шайбу (амбар), что случается нередко, или разбросает пасти (ловушки), для того, чтобы оттуда достать пахучую наживку, не следует роптать и бранить медведя за озорство. Он непременно узнает, услышит и потом отомстит. Даже тунгусы не заходят так далеко и в голодную пору убивают медведей, исполняя потом особый обряд поклонения.

Только на Камчатке русские вместе с камчадалами и оседлыми коряками усердно производят охоту на медведей. Камчадальский медведь исключительно «рыбный». Он считается смирным и мало опасным. С другой стороны, медведей на Камчатке много и охота на них доходна. Мне приходилось встречать в камчадальских селениях целые базары продажи медвежьего мяса. Охотничьи партии, вернувшись из тайги, привозили по 20 и 30 убитых медведей, и медвежьего мяса хватало на целое селение.

Однако полярные русские не устраивают особого медвежьего праздника. Туземцы полярного круга устраивают особые праздники убитого медведя. Это одинаково относится и к белому и к бурому медведю. Такие праздники есть у лопарей, у тунгусов, у юкагиров. Праздники эти имеют вообще характер тотемного пира с обрядовым потреблением тела убитого зверя.

Можно даже говорить об обрядовом культе медведя у туземцев, который параллелен культу Христа, принесенному русскими.

Так у ламутов мясо убитого медведя нельзя приготовлять впрок, его надо есть всем стойбищем при участии соседей и гостей и съесть его при этом как можно скорей. Кости его вычищаются и связываются вместе. Потом их помещают на особый лабаз (деревянная платформа) и выставляют в лесу на предмет поклонения прохожим.

Самое убийство медведя совершается также в виде особого обряда. Например, сахалинские гиляки убивают живого медведя, воздавая ему предварительно почести, как предку и старшему члену семьи. Перед тем как нанести медведю смертельный удар, они подходят к нему прощаться, рискуя получить увесистый удар от лапы разозленного зверя.

Так же точно и чукчи с эскимосами разбирают убитого кита целым поселком, даже целой группой поселков. После того начинается праздник воскресения зверя. Между прочим у чукоч и приморских коряков, кит в этом случае является не столько отдельным божеством, сколько центральной фигурой целого сонма зверей, которые были убиты и съедены за долгий промежуток времени, а теперь воскресают все вместе.

Праздник воскресения зверей является главным торжеством охотничьих племен северо-восточного угла полярной Евразии. На этом празднике головы или черепа зверей, убитых в течение известного периода времени, целые мороженые туши или наоборот мелкие частицы, взятые от каждой туши, — глазное яблоко, обрезок сердца, кончик носа или уха, обрывок тюленьего ласта, — раскладываются на шкурах или на травяных цыновках перед самым огнем. Все это так называемые «гости», а у иных даже «хозяева праздника».

Черепа и туши украшают длинными пучками мягкой травы, меховыми кисточками, разноцветными полосками кожи. Женщины вешают на них свои ожерелья.

«Гостям» подносят разного рода мясо, рыбу, икру, табак, даже водку. Центральному гостю даже предлагают жену — небольшую фигурку, сделанную из сала, из тертых листьев и попросту из снега. Фигурка представляет женщину или, в других случаях, самку чествуемого зверя.

На празднике диких оленей для главного убитого быка закалывают молодую домашнюю самку и подкладывают ему под бок. Это его молодая жена. По рассказам на празднике кита некогда бывали случаи убийства молодой девушки в жены киту.

Мороженые туши зверей оттаивают перед огнем, прежде чем снять с них шкуру.

«Пусть обогреются гости», говорят участники праздника.

«Когда им станет тепло, они снимут прочь свои меховые шубы».

Когда шкуры содраны, гостям подносят «новую одежду» в виде длинных поясов, сделанных из жесткой травы. Между прочим, эти травяные пояса вместо меховой одежды вероятно указывают на значительную древность этого обряда. Травяные пояса, как известно, свойственны тропикам. Полярные люди не имеют никакого представления, что такие травяные пояса могли бы явиться одеждой, Ободранная шкура, тяжелая и мохнатая, замененная легким травяным поясом, является как бы символом ухода в загробную область и вместе возвращения в свое теплое, южное отечество.

Как только туши ободраны, полуоткрытые пасти зверей набиваются рыбьей икрой. Хозяйка взрезывает на туше в разных местах «карманы» и наполняет их рыбой и икрой в виде подарка гостям. Зубы гостей намазываются салом, носы — рыбьим жиром. Люди при этом восклицают: «Скажите своим братьям, что в этом доме хорошо принимают гостей. Пускай они тоже придут. Мы угостим их не хуже, чем вас».

После того гости отдыхают. В доме должно быть совершенно тихо, чтобы не разбудить гостей. Говорить можно только шопотом. Впрочем время от времени кто-нибудь тихонько постукивает палочкой в семейный шаманский бубен, и люди подпевают вполголоса.

Дальше начинается новый акт. Участники праздника разделяются на две группы. Одна, состоящая из мужчин, представляет охотников. Женщины пляшут. При этом они визжат и лают по-лисьему, хрипят по-оленьему, ревут по-медвежьему, воют по-волчьи, представляя зверей.

Мужчины топают ногами и кричат:

«Не мы вас убили».

«Нет, нет, нет!» отвечают женщины.

«Камни скатились с высоты и убили вас!»

«Да, да, да!» подтверждают женщины.

После того начинается третий акт. Хозяин и хозяйка собирают черепа, кости и всякие частицы зверей и все это выносят наружу. Кости и обрезки, относящиеся к сухопутным зверям, оставляют в поле, птичьи косточки подбрасывают вверх, китовые, моржовые, тюленьи и рыбьи частицы и кости бросают в море. Люди при этом восклицают: «Тюлени ушли в море! Кит ушел в море!»

Таким образом совершается, во-первых, воскресение зверей для того, чтобы их порода не оскудела в будущем. Во-вторых, достигается примирение охотника с духами убитых зверей, а, в сущности говоря, с самыми убитыми зверями. И наконец, в-третьих, обеспечивается возвращение этих зверей, а также их товарищей и братьев в «гости» к охотникам.

Обряд воскресения зверей является главнейшим охотничьим праздником полярных народов северо-восточной Евразии. На это достаточно указывает его драматическая разработка в виде ряда последовательных актов, обилие подробностей и значительное географическое распространение. Естественно связать этот древний охотничий праздник с последующим праздником воскресающего земледельческого бога. Разница, однако, в том, что в охотничьем обряде воскресает не зверь, а звери. Медведь или кит является центральной фигурой, а вовсе не единственной. Вместо одного воскресающего бога возрождается целое множество. Это согласно с общим развитием религии по пути сокращения духов и замены великого множества их сперва центральным, а потом единственным образом. Обряд воскрешения зверей является начальным звеном этого процесса.

Эмиль Лоренц в любопытной статье «Политические мифы» отмечает в казни Людовика XVI во Франции элементы мистерии умирающего бога. Он выписывает из Тена цитату о чувстве божественного почитания к особе короля, которое жило во Франции еще в 1792 году и которое сменилось стихийною яростью.[18]

Во всяком случае, если рассматривать Французскую революцию как единое целое, казнь короля, действительно, является центральным моментом, как бы апогеем революционной трагедии. Французскую революцию можно было бы назвать божественной трагедией в подражание Дантовой «Божественной комедии».

Гейне в одном из своих стихотворений с цыфирным заглавием: «1649–1789 —????» — предсказывает, что когда-нибудь, в еще неизвестную дату, тот же обряд будет справлен и в Германии немецким императором, но в обстановке еще более торжественной. На лошадях будут черные перья. На козлах гайдуки в трауре. По дороге народ будет плакать и кланяться. И вообще вся казнь пройдет в самой верноподданнической обстановке. До сих пор этого еще не произошло. Правда, низвержение Гогенцоллернов и К° имеет несомненно такие же черты. Во всяком случае художественный инстинкт Гейне подсказал ему правильно, что даже убийство венчанного владыки имеет в себе некий божественный ритуал.

В русской революции, напротив того, низвержение самодержавия является только прологом, а потому и казнь Николая II прошла где-то на задворках и даже не привлекла ничьего особого внимания.

В той же статье автор указывает и на другие политические трансформации религиозных инстинктов, воззрений и обрядов.

Так, в марсельезе поется:

Это, очевидно, воспоминание о древнем полевом обряде, который требовал обрызгивать запаханные борозды кровью принесенной жертвы.

Или еще подробности убийства сеньера Гильена-Дюмонте в его собственном замке Полеймье близ Лиона 26 июня 1791 г. Замок был взят и сожжен. Тело владельца разрублено на мелкие части и разослано по соседним приходам. Люди из толпы макали пальцы в кровь и мазали себе лицо. Другие изжарили руку убитого и съели ее.

В ту же эпоху при убийстве генерала Лале солдат вырвал у него сердце и поднес ко рту, потом бросил. Точно такие же случаи отмечены на двести лет раньше во время голландской революции среди нидерландских гезов. Gueux — «нищие»; такова была кличка нидерландской революционной партии, как у французов потом «санкюлоты» — «голоштанники».

Во время испанского приступа один из гезов вырвал у убитого испанца сердце, закусил его зубами и с криком «горько!» бросил вниз с вала.

Во Франции же, во время казни генерал-майора Рошмора, палач умыл руки в его крови и обрызгал ею зрителей.

С другой стороны в начале реставрации Бурбонов при расправах реакционеров с бывшими патриотами и наполеоновским офицерами бывали такие же случаи. Местные власти и дворяне в парадных одеждах, вырвав у убитого сердце, клали его на стол и плясали кругом, тыкая сердце ножами.

Все эти примеры и действия имеют явное сходство с древней кровавой мистерией умирающего бога-преступника-царя.

Этот любопытный анализ показывает, что инстинкты мифологические и обрядовые способны продолжаться и вне пределов формальной религии и переходят от религии к политике.

Можно указать заодно, что мистическое легковерие, свойственное древней толпе, вошло и в современность, в несколько измененной, светской, даже легкомысленной форме. Современная реклама имеет характер такой же необузданный, бесстыдный и неправдоподобный, как самые нелепые легенды и измышления древности.

Лечебные рекламы современности совпадают в подробностях с самовосхвалениями магов, жрецов Асклепия и просто знахарей. И не напрасно врачей до сих пор называют «жрецами Эскулапа» — Асклепия. Доныне существуют промежуточные типы. Пресловутый тибетский врач Бадмаев, имевший в Петербурге до самой революции такую прекрасную практику, был одновременно врачом и знахарем и, пожалуй, колдуном и жрецом.

Самые неправдоподобные зазывания, напечатанные в газетах, действуют неотразимо на публику. Если бы кто-нибудь напечатал такое объявление: «Воскрешаю мертвых вплоть до четвертого дня после смерти, руки возвращаю безруким и ноги безногим», снабдив объявление соответственными аттестатами и свидетельствами, к нему, несомненно, потянулись бы неутешные матери и унылые калеки. Дня через два его бы, пожалуй, арестовали, но это уж другой вопрос.

Поразительно то, что печатная реклама перешла из динамического состояния в статическое. Она напечатана черным по белому. Над ней можно остановиться и поразмыслить. Она лишена элемента нарастающих слухов и словесных преувеличений и всегда сохраняет свой первоначальный вид. Тем не менее, гипноз, производимый ею на толпу, ничуть не ослабевает. Действие печатной рекламы нарастает по принципу простого сложения, оно не имеет в себе элементов прогрессии ни арифметической, ни тем более геометрической. Но современная толпа так велика и густа, что для взаимного гипноза достаточно простого сложения.

Особенно удивительно проникновение рекламы в область материальной культуры: платья, обуви, припасов, орудий и в область экономики, банковских операций, биржевой игры, ажиотажа.

Бесчисленные примеры убеждают, что на самые грубые удочки попадаются искушенные и в общем осторожные дельцы.

Напомню прекрасный рассказ Марка Твэна о чорте, который с высоты небоскреба удил в городской толпе крючком с насаженной облигацией и вытаскивал дельцов одного за другим, потом захотел отдохнуть и пройтись по улице, но тотчас же попался на собственную удочку.

Влияние печатной рекламы тесно связано с развитием городской, машинообразной, капиталистической культуры и возрастает вместе с ним.