Христианство в свете этнографии

Глава 7. Умирающий бог. Распятие и причащение. От Аттиса к Христу

Легенда о Христе представляет синкретическую форму этой всемирной легенды о покинутом младенце.

Рождение его происходит от внеполового зачатия. Человеческий отец относится к нему с отчуждением. Напротив того, связь между ним и его божественным отцом имеет интимный характер и в этом отношении живо напоминает тотемную связь. Бог следит за ним, возглашает о нем прямо с небес: «Сей есть сын мой возлюбленный». Подобно Саргону и Киру, ему с детства обещают царство, а это является причиной жестокого гонения со стороны царя Ирода. Массовое убийство новорожденных младенцев в Вифлееме списано с легенды о Моисее. При этом злоключения младенца Иисуса повторяются дважды. Во-первых, в рассказе о рождении, а, во-вторых, в рассказе о бегстве в Египет.

Отголоски тотемно-звериных элементов тоже повторяются дважды. Во-первых, поклонение скотов при рождении, во-вторых, при крещении, которое тоже является вторым рождением, появление голубя духа святого. Как будет указано, голубь дух святой является одновременно матерью Христа.

Таким же древнейшим характером отличается и последний эпизод, завершающий легенду об Иисусе. Царственный вход в Иерусалим, торжественный апофеоз, крестная смерть, воскресение. Легенда о боге умирающем и воскресающем уходит, как известно, корнями в седую старину. Ее разбирали в литературе много раз до мельчайших подробностей. Фрезер посвятил ее разработке 30 лет весьма напряженной работы. Иисуса сравнивали с фригийским Аттисом и сирийским Адонисом, с вавилонским Таммузом и египетским Озирисом. Все это боги весны, сперва умирающие внезапной, жестокой смертью и потом воскресающие при общих ликованиях. Культ всех этих богов, как и культ Иисуса, первоначально являлся весенним земледельческим культом. Обрядовая мистерия погребения и воскресения весеннего бога, с одной стороны, выражает настроение поклонников и верующих — вначале полное отчаяние, потом переходящее во взрыв ликования. О другой стороны, эта мистерия является магическим воздействием на силу природы затем, чтобы ее оплодотворить и заставить принести обильные плоды. Новые весенние песни являются как бы ежегодным внушением, стремящимся перелить в бескрайную природу новый экстаз возрождения и веры, вспыхнувшей в человеческой душе. Торжественный обряд воскресения весны созвучен воскресению природы. Он рождается и развивается вместе с реальной весной. И рядом с бесчисленными божественными гимнами о воскресении весеннего бога, готового поить своей закипающей кровью, причастить этим свежим и чистым вином все земледельческое человечество, можно процитировать торжественный гимн мужицко-пролетарского поэта, шотландского безбожника, антицерковника Джона Бернса, знаменитую песню Джон-Ячменное Зерно.

В этой мистерии ячменного пива трепещет и живет подлинное воскресение весеннего бога-зерна, а также и причащение верных его свежей пенистой кровью.

И что из того, что все эти верные — только любители пива? Праздник весны, сбросив старинную обрядовую оболочку, сделался чище и цветистее.

Множество разнообразных фактов, относящихся к Сирии, Египту, Малой Азии, Эллинским странам и проч., указывают согласно на мистерию умирающего бога.

Сирийские «вопли об Адонисе» с их неустанным припевом: ai, ai, Adonin соответствовали в Греции плачу о юноше Лине. И самый припев этого плача Lina ailinon и имя юноши Linus ailinus представляет не что иное, как семитический вопль: ai lenu или ai lanu — «увы нам», переделанный по-гречески.

Я решаюсь высказать предположение, что странные семитические слова Иисуса на кресте, которые у Матфея звучат: «элои, элои, лама савахфани», а у Марка уже иначе: «или, или, ламма савахфани», и которые остались непонятны окружающей толпе, представляют лишь отзвук этой же самой жалобы; ai lanu или lenu, осмысленный потом толкованием поклонников.

Звуки «элои, элои, лама» или «или, или, ламма» созвучны жалобе ai lenu и именно об этих звуках толпа говорила с удивлением: «Илью зовет».

Геродот сообщает про Египет, что там тоже есть песня, что поется в стране финикийцев и на Кипре и в других странах и у каждого народа носит она другое имя. Таков напев Ляна у эллинов, египтяне зовут ее Монерос.

Это новое имя опять-таки составляет эллинское искажение египетского плача: mââ-ne-hra — «вернись обратно».

Остатки культа умирающего бога существуют и ныне в некоторых подробностях шиитского погребального праздника о смерти Гуссейна, который сопровождается воплями, кровавым раздиранием лица и груди и пр., совсем как в плаче о Таммузе или Озирисе; также в христианском обряде плащаницы отразился все тот же обряд. Евреи, разумеется, с этими обрядами были знакомы интимнее. Так Иезекииль указывает: «И привел меня Господь ко входу во врата дома Господня, которые к северу, и вот там сидят женщины, плачущие о Таммузе» (Иезек., 8, 14).

Один из последних пророков, Захария, в своих мессианских прорицаниях говорит: «Воззрят на него, которого пронзили и будут рыдать об нем и скорбеть как о первенце. В тот день поднимется большой плач в Иерусалиме, как плач Гададримона в долине Мегидонской» (Захар., 2, 10–11). Гададримон это еще одно имя для этого же умирающего бога. Христианская церковь относит эти предсказания к Христу. Связь совершенно очевидная.

Рядом с этим любопытно указать остатки мистерии умирающего бога у славян, и в частности у русских.

Так, в Малороссии весною хоронят соломенную куклу Коструба или Кострубоньки и причитают над ним, как над умершим. Затем следует оживление и всеобщее ликование.

В Малороссии же летом хоронят с причитаниями фигуру Ярилы.

Великорусская Кострома сродни малорусскому Кострубу. При проводах весны в разных местностях носят по селу с песнями обряженную парнем куклу.

В Пензенской губернии на второй день Троицы бывают похороны Горюна. Соломенное чучело носят с песнями по селу и, в конце концов, бросают его в воду.

В Твери и Костроме был до последнего времени праздник погребения Ярила.

В небольшом гробу носили по городу куклу мужчины с естественными органами. Пьяные женщины провожали гроб, потом хоронили Ярилу, закапывая его в землю.[12] Здесь древний характер праздника проступает яснее.

В центральной России празднуется до настоящего времени, конечно, в более глухих углах, праздник первого сжатого снопа или, напротив, последнего сжатого снопа.

В Рязанской и Тамбовской губерниях этот праздник носит многозначительное имя: «похороны князя». Князя изображает маленький ребенок. Его покрывают платком и держат на руках, оплакивая его болезнь. Когда князь умер, его кладут на ржаное поле среди выколосившейся ржи. Потом поют причитание, которое заканчивается так:

Эти печальные возгласы родственны сирийским крикам: ai, ai Adonin, или крикам греческим: Lina ai linon.

Праздник «похорон князя» по преимуществу женский, девичий праздник, так же точно, как и сирийские Адонии или вавилонские жалобы о Таммузе.

Другой вариант того же праздника — это так называемые «похороны кукушки», которые справляются в разных местах центральной Великороссии (в Орловской, Тульской, Калужской губерниях), в связи с началом жатвы или завязыванием колосьев, напр., в день Вознесенья.[13] По народному присловию кукушка, «подавившись колосом», перестает куковать.

Похороны кукушки тоже обряд женский, девичий. Девушки делают птичью фигурку, или просто куклу. За неимением настоящей кукушки, берут траву «кукушкины слезки» или даже рябиновую ветку, заворачивают ее в тряпки и украшают лентами и шейными крестами, очевидно, заменяющими ожерелья. Кукла обряжается по-женски.

«Кукушку» сначала крестят, потом хоронят с различными песнями. Девушки при этом кумятся, меняются крестами и крашеными яйцами и считаются кумами на целый год.

По совершении похорон к девушкам присоединяются и парни. Можно указать вообще, что различные весенние и летние обряды — завивание березок, бросание венков в реку, — справляются девушками и молодками без участия мужчин. Однако мужчины в свое время появляются, и обряд принимает эротический характер.

Самый обряд кумовства, вопреки мнению большинства исследователей, тоже имеет эротическое значение. Правда, церковь запрещает браки между кумом и кумой. Но народный обычай до сих пор считает куму для кума самой подходящей любовницей.

Кроме этого общего основного сходства Фрезер указывает также на сходство подробностей в различных вариантах обрядовой смерти умирающего бога. Здесь мы имеем дело уже не с легендами, а с действительным обрядом, который реально справлялся у разных народов в особенности в странах передней Азии. В одних случаях мы встречаем обрядовую смерть царя. В других случаях царя заменяет преступник или раб, которого на день или на три или на целую неделю провозглашают царем, воздают ему царские почести, а потом предают его казни, часто распинают на кресте, как распяли Иисуса.

Так, по рассказу Бероза, греческого историка и вместе вавилонского жреца, в Вавилоне ежегодно справлялся праздник Сакейский. Он начинался в пятнадцатый день месяца Лоус и длился пять дней. В эти дни рабы и господа менялись местами. Рабы отдавали приказания, а господа их исполняли. Дальше выбирали преступника, осужденного на смерть, одевали его в царские одежды, сажали на трон и провозглашали его царем. Он мог есть, пить и наслаждаться и даже пользоваться наложницами из царского гарема. Но по окончании праздника с него совлекали его царскую одежду, подвергали его бичеванию и потом вешали или сажали на кол или, по некоторым данным, распинали на кресте. Во время праздника он носил особый титул Зогам.[14]

Подробности этого праздника близко совпадают с ритуальной стороной праздника смерти Христовой.

Рядом с этим вместо царя обрядовой казни предается царский сын, большей частью первенец или даже единственный сын.

Ветхий завет, как известно, переполнен примерами принесения в жертву первенцов, царских и простых, можно сказать оптом и враздробь.

Ряд этих жертвоприношений начинается еще от Исаака, захватывает эпоху Моисея и тянется после кровавой нитью сквозь оба палестинские царства, израильское и иудейское.

Обрядовая смерть Иисуса Христа с терновым венцом и титульной доской на кресте и насмешливым преклонением воинов является только лишним примером этого распространенного обряда.

Любопытно отметить, что легенда о рождении Иисуса везде называет его богом, а легенда о смерти Иисуса называет его не богом, а царем. Это согласно с указанными выше подробностями. Бог весны рождается сыном божества, а умирает неизменно в образе царя. Впрочем в Иерусалиме во время Иисуса едва ли справляли подобный обряд в каком бы то ни было виде. Критическая школа давно указала полную неправдоподобность евангельских рассказов о смерти Иисуса. Таким образом и этот эпизод, так же как рождение в стойле, поклонение волхвов и бегство в Египет должен считаться мифическим элементом в легенде о Христе.

Помимо всех этих первообразов Иисусовой легенды, критика давно указала еще более интимные сходства между рождением Иисуса и индийскими легендами о рождении Кришны и рождении Будды.

Царю Кансе, индийскому прообразу Ирода, оракул предсказал опасность от племянника. Он заточил в тюрьму сестру свою, божественную Деваки. Здесь и рождается Кришна, подобно Христу. Блаженные духи поют, волны рек и ручьев звенят от восторга. Голос с небес приказывает родителям спасти младенца, подменив его новорожденной дочерью пастуха Нанды.

Кришна вырастает в безызвестности, в семье пастуха, как другие герои. Следуют подвиги Кришны, подобные подвигам Геракла, свержение Кансы с престола, змееборство и, наконец, смерть Кришны, подобная смерти Ахилла или Зигфрида.

Кришна веселит людей, умывает браминам смиренно ноги. В «конце дней» предстоит нисшествие Кришны с небес, в облаке, на белом коне.

Индуисты доныне справляют рождение Кришны с пышными обрядами, аналогичными христианскому рождественскому празднику. Устраиваются зрелища и игры, подобные христианскому «вертепу».[15] Выставляется модель деревни Гокула, того Вифлеема, где родился Кришна. Царь Канса, индийский Ирод, сидит на троне и устраивает избиение младенцев. Отец Кришны уносит младенца на плече, подобно Христофору.

Играют оркестры, проходят процессии, верующие ликуют, обнимаются. Кришна родился на свет.

Рождение принца Сиддарта (Будды) от матери Майи повторяет другие черты Иисусовой легенды. Провидец Авита, подобно Симеону христоприимцу, возвещает грядущую славу младенца. Слепые прозревают, глухие вновь слышат, безумным возвращается разум. Явился тот, кто несет спасение миру, блаженство земле.

Связи между Индией и Эллинским востоком, после походов Александра Македонского, были обширны и разнообразны. У нас есть указания об обмене не только материальных ценностей, но также и духовных влияний. Южная Вавилония была местом встречи эллинских и индийских элементов. Палестинские эссеи и египетские терапевты проявляли очевидное сходство с индийскими браминами или буддийскими монастырскими общинами.