Искра вечного пламени

Глава 17

Слушать истории о Люмнос-Сити — это одно. Я, разумеется, слышала много сплетен о дикой роскоши городов Потомков и самым краешком глаза видела Люмнос-Сити в день, когда ходила во дворец с Морой.

Но, стоя рядом с Генри прямо в логове Потомков, я, скорее, чувствовала, что мы переместились на другой уровень существования, чем немного прошли по дороге.

— Ты и правда никогда раньше здесь не бывала? — спросил Генри.

Я покачала головой, пытаясь отскоблить челюсть от безупречно чистой мостовой.

— Однажды проходила мимо, но не видела… всего.

Все в столице Люмноса как-то излишне процветало. По разнообразию внешность Потомков не отличалась от внешности смертных, но каждый из них обладал неестественной идеальностью, любые изъяны деликатно сглаживались. Лица Потомков казались невероятно симметричными, кожа безупречной, волосы блестящими и густыми.

Я едва могла оторвать взгляд от точеных подбородков и длиннющих изогнутых ресниц, но что-то во внешности Потомков чуть ли не печалило. Краем глаза я глянула на Генри. Его нос был слегка искривлен после пьяной драки в баре; несметное множество шрамов покрывали кисти и предплечья. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся обычной улыбкой — один зуб был кривой, один обколот после падения в детстве.

Тем не менее сердце у меня трепетало. Для меня Генри был так же красив, как и любой мужчина в этом городе не вопреки своим чертам, а благодаря им. Эти маленькие особенности его тела были символами его жизни и его характера, картой его души, которую по-настоящему могли читать только те, кто хорошо его знал.

Когда, лежа ночью без сна, я воскрешала в памяти лицо матери, на ум приходила не ее красота, а родинка на подбородке, морщины в уголках глаз и рытвина на ухе от злого укуса лошади. То, как ее улыбка слегка кривилась влево, когда она смеялась.

Я отчаянно цеплялась за эти детали, страшась, что однажды неминуемо наступит день, когда безжалостное время сотрет их из памяти.

В красоте Потомков чувствовалась пустота, превращающая ее не более чем в униформу. Каждый из тех немногих, кого мне довелось встретить, был ослепительно и завораживающе красив, но, помимо этого, не вспоминалось ни одной детали.

Каждый, кроме Лютера и его чудно́го шрама — вот еще одно лицо, преследующее меня в мыслях.

Я в шутку сказала Море, мол, шрам — доказательство того, что его душа даже для Потомка насквозь порочна, а она тотчас упрекнула меня за жестокость и невежество. Она тогда заявила, что саму рану Лютер наверняка получил в раннем детстве, прежде чем проявился его дар к самоисцелению. Непросто было принять, что малыш получил такую страшную рану и тем более пережил ее. Я теперь невольно представляла себе маленького Лютера всякий раз, когда думала о мальчике из проулка, гибель которого привела меня на это самое место.

Я взяла Генри за руку и быстро ее сжала, прогоняя воспоминания.

— Спасибо, что проводил меня.

— Не за что. Не мог же я пропустить пробы моей девочки.

Я нахмурилась:

— А эти пробы необходимы? Хранители не примут меня, если я не принесу им какой-то подарок?

Генри огляделся по сторонам и за руку уволок меня туда, где не услышали бы прохожие.

— Это не подарок, это испытание. После войны Потомки загнали в угол и казнили всех повстанцев. Теперь Хранителям приходится быть аккуратнее с теми, кому мы открываемся. Ты должна доказать остальным, что не собираешься их предавать.

— Чудесно, — буркнула я. — Но почему мое испытание подразумевает слежку за очень могущественным и, вероятно, очень опасным торговцем оружием, пока я лечу его занедужившую дочь?

Ладони Генри скользнули по моим плечам.

— Мы прицеливались к этому типу несколько месяцев. Он глава одного из самых влиятельных Домов Люмноса. Все, что ты сумеешь о нем узнать… — Генри постучал по моей щеке костяшкой пальца. — Могло бы спасти много жизней.

— Хорошо, будет чем утешиться, когда он поймает меня и убьет на месте, — сухо проговорила я.

Генри ухмыльнулся:

— Не рискуй попусту. Если не удастся безболезненно заполучить информацию, просто постарайся выжить, поняла?

Я кивнула.

— Я буду все время ждать на улице. Если что-то пойдет не так, кричи что есть силы.

Я собралась было напомнить Генри, что для Потомка убить двух смертных ненамного сложнее, чем одного, но подумала об убийствах, которые привели меня сюда, и закрыла рот.

Я сама сделала выбор и не могла струсить на первом же испытании. Сделав глубокий вдох, я снова повернула к мощенной камнями дороге, петлявшей по жилому району.

— Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

Генри рассмеялся и прижал меня к себе:

— Ну, они довольно колоритные.

Это он мягко выразился.

Нехватку индивидуальности во внешности Потомки компенсировали диковинной одеждой. Пройти по главной улице было все равно что прогуляться по рынку с изысканнейшими нарядами, объевшись не теми грибами. Цвета состязались друг с другом в яркости, порой я едва не прикрывала глаза ладонью. Попадались ткани, которых я прежде не видела: одни мерцающие и гладкие, как атлас, другие жесткие, покрытые бисером или драгоценностями. Некоторые казались почти живыми — например, юбка, ниспадающая как подернутый дымкой водопад, или пышные рукава, вьющиеся и потрескивающие синим пламенем.

Потомки во дворце одевались так, будто с минуты на минуту начнется бал, на улице же царил полнейший портновский беспредел. Нам попадались мужчины в оборчатых балахонах и в облегающих костюмах и женщины в клочках кружева и нарядах с перьями.

Но опешила я от будничного использования магии. На моей памяти магию использовали как оружие, как способ причинить боль.

Я никогда не видела — и не представляла, что увижу, — женщину в корсете, куда впряли сумерки, или мужчину в накидке из легкой темной дымки.

Всюду вокруг меня и свет, и тень использовали невообразимыми способами. Двое детей прыгали среди светящихся лент, сотканных старшим товарищем. Мимо проплыла женщина, растянувшаяся на палантине из плотного сумрака. Я нервно спрятала глаза от пристального взгляда мужчины с голой грудью, татуировки которого оказались вовсе не татуировками, а живыми чернилами, двигающимися в такт его мыслям.

Город сам по себе сиял, словно драгоценность. Безупречной чистоты улицы совершенно не напоминали грязные замусоренные проулки, к которым привыкла я. За зеленью ухаживали, умело подстригали, ее усеивали пышные цветы, источавшие дивный аромат. Роскошные имения с воротами, увенчанными золотыми наконечниками, и журчащими фонтанами тянулись вдоль каждой улицы, некоторые из них могли бы вместить весь Смертный город целиком.

И на фоне этого была я.

Я наивно надеялась, что серые глаза позволят мне не выделяться среди Потомков. Я даже потратила время на то, чтобы заплести волосы в молочно-белую косу и уложить на макушке, а горстью лесных ягод подкрасила губы. Я от души попыталась выглядеть привлекательно и какое-то мгновение гордилась собой.

Но я оказалась не готова к презрению, с которым окружающие смотрели на мои поношенные, дырявые сапоги, на мятую одежду, безнадежно испорченную пятнами грязи и крови, и на мои мозолистые руки с сухими, обломанными ногтями.

Я держала голову высоко и гордо, но под маской притворной уверенности съежилась, на все сто процентов чувствуя себя мошенницей.

— Надо было мне хоть одеться по случаю, — тихо сказала я.

— Не позволяй их презрительным взглядам тебя одурачить. Потомкам нравится, когда смертные одеты в обноски. — Лицо Генри было жизнерадостным, но какая-то горечь в голосе чувствовалась. — Когда мы слишком чистые и опрятные, они становятся подозрительными. Начинают думать, что мы не знаем свое место.

— Ты когда-нибудь был в доме Потомка? — спросила я.

— Дальше парадной двери меня никогда не пускали. У тебя есть преимущество — тебе станут доверять больше и как девушке, и как целительнице.

Я поморщилась. Как целительнице.

Со своим решением нарушить священные клятвы до конца я еще не примирилась. Всю ночь я лежала без сна, боролась с совестью, безуспешно пытаясь игнорировать воображаемую ругань моей матери.

Сегодня я пересекала черту невозврата. Я молилась, чтобы это стоило всего того, чем я жертвовала.

Шумно выдохнув, я растолкала сомнения по тайникам мыслей, что в последнее время делала настораживающе часто.

— Откуда ты вообще узнал, что его дочь заболела? И откуда узнал, что они пошлют за целителем?

Генри поскреб затылок:

— Мы внимательно следим за всеми основными Потомками. Ждем и следим, не возникнет ли подобная ситуация. Ну, на всякий случай.

— Вы ждете, когда заболеют их дети?

— Мы ждем любого повода, по которому они могли бы пригласить к себе в дом смертного.

Я изогнула бровь:

— Не странно, что он вызвал целителя через два дня после того, как я вызвалась помогать? Странное какое-то совпадение…

— Благословение Старых Богов — вот что это такое. — Генри пожал плечами. — Когда они дают такой шанс, его нужно использовать.

Я нахмурилась, но взгляд Генри был устремлен на роскошное поместье, которое начиналось за поворотом дороги и кончалось где-то очень-очень далеко.

— Эврим Бенетт — глава Дома Бенеттов, одного из Двадцати Домов, контролирующих наше королевство, — пояснил Генри. — Он поставляет большинство оружия в Эмарионе. Если бы мы перехватили одну из партий и передали ее в руки смертных, а не Потомкам, это очень помогло бы уравнять шансы. — Генри повернулся ко мне, прижал ладони к моим щекам и притянул меня к себе. — Сегодня ты можешь спасти много жизней.

Я кивнула:

— Я могу это сделать и сделаю.

— Хорошо. — Генри быстро поцеловал меня и отпустил. — А теперь иди. Я зайду через несколько минут и буду ждать неподалеку. Запомни: нужно просто войти и выйти обратно целой и невредимой. Потасовки не устраивай.

— Разве я когда-нибудь устраивала потасовки? — спросила я и тут же напоролась на недовольный взгляд Генри.

— Я серьезно, Ди. Это не те переплеты, в которые мы попадаем в Смертном городе. Потомки каждый день убивают подобных нам, и им хоть бы хны. Если хочешь сражаться с ними, нужно учиться сливаться с ними, а не выделяться. — Что-то в его словах пришлось мне не по душе, словно далекое пианино взяло фальшивую ноту. Голос внутри меня тоже задребезжал от отвращения.

Я согнула ногу, нащупывая кинжал Брека, давящий мне на икру, — единственное оружие, которое я удосужилась взять с собой. Я никогда не призналась бы Генри, но, если возникнут проблемы, их будем решать я и мой кинжал. Я скорее умру, чем впутаю его.

Я повела плечами и посмотрела на дом Бенеттов:

— Пора стать шпионкой.

***

— Ты кто такая, чтоб тебя?

Когда тебе хамит ребенок в шелках — в этом есть что-то унизительное.

Мальчик в дверях взирал на меня из-под шапки кудрей цвета белого золота, кобальтовые глаза смотрели на мой изношенный наряд с откровенным презрением. Судя по виду, он едва вошел в подростковый возраст, но держался с незаслуженной самоуверенностью мужчины куда старше.

— По-моему, кто-то из вашей семьи вызвал целителя, — ответила я.

— И нам прислали тебя?

— Я могу уйти, если хочешь лечить больного сам.

Мальчик промолчал, глядя на меня с прежним высокомерием.

Я пожала плечами и развернулась:

— Как пожелаешь.

— Подожди. — Мальчик открыл дверь шире. — Если прислать больше некого, тогда входи.

Я прошла вслед за ним в переднюю, стараясь не глазеть на бесконечный розоватый мрамор от пола до потолка. В отличие от дворца с яркими красками и броской отделкой, этот дом источал сдержанную элегантность. Все вокруг блестело, натертое до зеркального блеска. Поддерживать чистоту таких оттенков белого и кремового по карману лишь самым богатым. Среди этого великолепия я напоминала комок грязи, упавший на свадебное платье.

— Стой! — приказал мальчик, повернувшись к соседнему коридору.

Я стиснула зубы: мной командовали как бездомной собакой! Чувство вины за то, что предстоит предать эту семью, быстро улетучивалось.

Едва он исчез из вида, я тихо двинулась следом. Длинный, обрамленный колоннами коридор утопал в солнечном свете, льющемся в стеклянные арочные окна. Вдоль стен тянулись раскрытые двери. Большинство комнат предназначалось для развлечения гостей — в одних на добрую милю тянулись обеденные столы из молочного кварца, в других на алебастровых пьедесталах стояли королевские бюсты.

В конце коридор разветвлялся в две стороны. Слева от меня звон кастрюль и сковородок смешивался с летучим ароматом копченого мяса и экзотических пряностей. Я повернула направо и бесшумно углубилась туда, где в дальней комнате гудели голоса.

— В последних трех партиях не хватало половины заказанного. Если в Софосе не поторопятся с исследованиями, нам останется только…

— Отец?

— Не сейчас, Лоррис. О чем бишь я? Ах да, нам придется договариваться с Умбросом. У меня нет желания связываться с их шалавой-королевой и ее армией секс-рабов, но передай Дориэлу, что, если придется, я буду…

— Мм, отец…

— Я сказал, не сейчас. — За недовольным рыком воцарилась пауза. — Если в Софосе не могут найти достойный ответ на взрывчатку повстанцев, я отыщу тех, кто найдет. Слишком много золота я вложил в заказы из Мероса и Фортоса, чтобы позволить чему-то помешать мне…

— Отец, пришла целительница для Эвани.

Громоподобное рычание.

— Парень, я похож на того, кого волнует проклятая Кланом целительница? Мать свою разыщи!

— Но, э-э-э… мама сейчас на ланче в Доме Гановерров.

— Тогда сам этим займись. Я что, должен тебя за руку отвести в комнату сестренки?

— Н-нет, отец, я…

— Тогда убирайся из моего кабинета. И если к нам не постучит сам король Ультер, никогда больше не беспокой меня во время деловых встреч.

Снова пауза, потом тихое: «Да, отец».

Легкие шаги двинулись к двери. Я побежала по коридору в переднюю, вернувшись на место, как раз когда вновь показался мальчик.

Опущенные глаза Лорриса сверкали обидой и гневом. Вопреки тому, что он был со мной груб, в сердце шевельнулось сочувствие. С таким отцом неудивительно, что паренек стал дерзким упрямцем.

Лоррис прищурился, рассматривая мои глаза:

— Не знал, что в Люмносе есть целители-Потомки.

В кои веки я не опровергла такое предположение.

Я пожала плечами:

— Меня мать научила. Интересный способ скоротать пару десятилетий.

«Так ведь выразился бы один из Потомков, да?» — подумала я.

— Из какого ты Дома?

— Что?

— Твой Дом. Из какого ты Дома?

У меня сердце упало. Я достаточно разбиралась в устройстве общества Потомков, чтобы знать: они делятся по семейному наследию; статус каждого Клана определяется социальным положением, но помимо королевского Дома Корбуа, к которому даже мне не хватило бы глупости подвязаться, я под страхом смерти не назвала бы ни одного Дома Потомков.

А смерть грозила мне в ближайшее время. В самое ближайшее.

— Я живу в другой части города, — радостно ответила я, надеясь, что покажусь Лоррису скорее глупой, чем подозрительной. — Дом у нас маленький. — Я негромко присвистнула. — Ничего похожего на эту роскошь.

— Я не про место жительства. Про твой Дом. Из какой ты семьи?

В ушах зазвучал насмешливый голос Генри: «Думай скорее, Беллатор».

На раздраженный взгляд мальчишки я заставила себя ответить таким же:

— Вообще-то я на поминутной оплате. Ты намерен и дальше тратить золото своего отца или позволишь мне наконец заняться своими обязанностями?

При упоминании отца Лоррис побледнел:

— Ну хорошо. Иди за мной.

Я зашагала за ним через дом и даже смогла заглянуть в комнату, из которой чуть раньше доносились голоса. Двое мужчин сидели за столом из красного дерева, заваленным книгами и бумагами. Разговаривали они так тихо, что не расслышишь, и вращали сверкающие хрустальные бокалы с жидкостью цвета карамели. Когда мы проходили мимо, ни один из них и взглядом нас не удостоил.

В конце затемненного коридора мальчик остановился и сконфуженно повернулся ко мне:

— Эвани там.

Я подняла брови. Лоррис молча хлопал глазами.

— Расскажешь, что с ней? — настойчиво спросила я.

— Разве не твоя работа это определить?

Я закатила глаза, даже не пытаясь это скрыть, и протиснулась мимо него в огромную комнату, в которой легко поместился бы наш дом на болоте. Ни ярких красок, ни обильной отделки, которые ожидаешь увидеть в комнате малыша, — меблировка оказалась сдержанной и страшно унылой, под стать аскетичной обстановке всего имения. Даже игрушки стояли идеально ровными рядами на полках высотой до груди, вырезанных из беленого дерева и выкрашенных в разные оттенки бледно-желтого и экрю. Комната получилась элегантно красивой и совершенно бездушной.

«Ну конечно», — сухо подумала я.

В противоположном конце комнаты в горе мягких и толстых пуховых одеял на кровати, как в облаке, утопала девочка. Одеяла сотрясались от хлюпанья носом, а потом раздался слабый болезненный всхлип, разбивший мне сердце.

— Привет, — сказала я, усаживаясь на край кровати. Придвинувшись ближе, я убрала золотистые, влажные от пота кудряшки со лба девочки. Она была маленькой, лет пяти, ее кожа — бледной, но теплой на ощупь. — Ты, наверное, Эвани, а я Дием, целительница. Говорят, сегодня ты не очень хорошо себя чувствуешь.

Девочка распахнула светло-голубые глаза с белесыми ресницами и уставилась на меня.

— Хочу к маме! — захныкала малышка.

— Прости, милая, мамы твоей сейчас нет. Но я попробую сделать так, чтобы тебе стало легче, ладно?

Девочка слабо кивнула и снова захныкала.

Я глянула через плечо на мальчика, который опасливо наблюдал за нами с порога.

— Твоя сестренка больна, но ни один из ваших родителей не пожелал с ней посидеть?

— Наши родители — персоны важные. Им некогда сидеть дома и нас нянчить.

В его молодом голосе уже слышался тембр голоса его отца. У меня сердце екнуло при мысли о том, каким мужчиной он, вероятно, станет.

С трудом стерев с лица жалость, я оценила состояние малышки. А в какую женщину превратится она? Какого супруга выберет? Каких детей вырастит?

У нас, Беллаторов, имелись свои проблемы, но я абсолютно точно знала, какими бывают любящие родители и счастливый брак. Мать с отцом позаботились о том, чтобы мы с Теллером не забывали, что родительская ласка — это почва безусловной любви, которая питает наш рост и не дает потерять корни при любых ненастьях.

До сих пор я не осознавала, насколько нам повезло.

Лоррис подошел ближе к кровати сестры:

— Она поправится?

Мальчишка смотрел все так же хмуро, но в лице появилась тревога.

— Думаю, да, но я помогла бы Эвани куда лучше, если бы знала, что случилось.

Лоррис внимательно посмотрел на сестру, потом скептически — на меня.

— Вчера мы были в городе с мамой, и Эвани потерялась. Когда мы нашли ее, она сказала, что какая-то женщина дала ей цветы. Через несколько часов вся кожа у нее покрылась красными пятнами.

— И вы думаете, что причина в цветах?

— За растениями у нас в поместье ухаживает смертный. Он увидел те цветы у Эвани и сказал, чтобы мы их у нее забрали.

Я нахмурилась:

— Они еще у вас?

— Нет, мы их выбросили.

Я снова посмотрела на девочку. Эвани буквально запеленали в одеяла, но на открытой полоске кожи под подбородком виднелась краснота.

— Эвани, — проворковала я, — можно я посмотрю на твои ручки?

Девочка категорично закачала головой:

— Нет, нет, не трогай!

Я подняла руки вверх:

— Трогать не буду, обещаю! Я просто хочу увидеть, как они выглядят.

Эвани посмотрела на брата, выискивая подтверждение того, что мне можно доверять. Я ожидала, что Лоррис бросится вон из комнаты с каким-нибудь ехидным замечанием, но, мне на удивление, он сел рядом с сестрой.

— Все в порядке, Эв, — проговорил он ровным, спокойным голосом. — Покажи ей, где больно.

Эвани опасливо стягивала с себя одеяла, пока не показались ее руки — толстые и раздувшиеся. Светлую кожу покрывали припухшие волдыри. Я внимательно всмотрелась в ее лицо. Глаза были ясными, без покраснений, а носом она хлюпала не от слез, а от хронического насморка.

— Те цветы были мелкими, желтыми, с крупными восковыми листьями? — спросила я.

— Вроде да, — кивнул Лоррис.

— А пахли они ириской?

От удивления мальчишка даже сел ровнее.

— Да… Откуда ты знаешь?

Я снова нахмурилась, потом потянулась за сумкой и начала перебирать бутылочки и кремы.

— Так, Эвани, у меня есть хорошая новость, отличная новость и фантастическая новость. Которую хочешь услышать первой?

По-прежнему сомневаясь, девочка взглянула на брата.

— Фантастическую, — тихо ответила она.

— Фантастическая новость… — я вытащила горсть ярко-оранжевых и розовых леденцов, завернутых в вощеную бумагу, — заключается в том, что за храбрость ты получаешь конфетки!

Слезы мигом высохли — девочка села в постели и протянула маленькие ручки за угощением, начисто позабыв про свои раны. Я, возможно, умолчала о том, что мои леденцы скорее лекарство, чем конфеты, но это целительский секрет, который я унесу с собой в могилу.

— А в чем хорошая новость? — спросил Лоррис.

— Я знаю, от чего эти волдыри. То растение называется смертотень. — У брата и сестры глаза синхронно полезли на лоб. — У него только название страшное. Если не есть его, ничего хуже волдырей не будет.

— А отличная новость? — в свою очередь спросила Эвани.

— У меня есть крем, который волдыри залечит. — Я подняла баночку со смесью цвета горчицы. — И действует она быстро.

— А плохая новость есть? — поинтересовался Лоррис.

— Ну, крем мне нужно нанести на ранки, отчего может быть немного больно.

— Не трогай! — Девочка снова покачала головой и отпрянула от меня, спрятав ручки под одеяла.

Я с надеждой взглянула на Лорриса.

— Может, подержишь ей руку и покажешь пример непревзойденной смелости?

Лоррис наморщил лоб, глядя то на Эвани, то на меня, — он явно разрывался между заботой о сестренке и желанием казаться отстраненным и очень важным, как отец.

К счастью и к моему удивлению, сочувствие пересилило. Лоррис вытащил руку сестры из-под одеяла и зажал ее ладошку в своей.

— Помнишь, что отец говорил нам, Эв? Мы во главе Дома Бенеттов. Мы должны быть сильными и никогда не показывать слабость. На нас смотрит весь Дом. Нам нельзя позорить отца ревом.

Глядя на брата, девочка медленно кивнула, хотя нижняя губа у нее дрожала.

С бесконечной аккуратностью я зачерпнула крем и кончиками пальцев нанесла его на кожу Эвани. От прикосновения Эвани вздрогнула, ее ручки побелели: так сильно она стиснула пальцы брата.

Стараясь действовать максимально быстро, я покрыла кожу толстым слоем крема.

— Попробуйте подуть на ранки! — посоветовала я им обоим. — От ветерка станет чуть легче.

Девочка окинула меня откровенно подозрительным хмурым взглядом, и я закусила губу, чтобы не расхохотаться. Зато ее брат проглотил наживку, наклонился и подул ей на руку.

Эвани охнула, потом захихикала:

— Лоррис, щекотно!

Вскоре мы все смеялись и по очереди дули Эвани на руки, а она визжала и извивалась на кровати. Даже Лоррис позволил себе улыбнуться: суровая маска наконец спала.

Я воспользовалась весельем и нанесла остаток крема. Несмотря на мои легкие прикосновения, когда я добралась до самых глубоких волдырей, смех девочки снова превратился во всхлипы.

— Эвани, смотри! — выпалил Лоррис, вытягивая руки. — На прошлой неделе я научился этому в школе.

В центре его сложенных чашей ладоней появился светящийся шарик. Первое мгновение он лишь дрожал и крутился, но потом начал медленно обретать форму, превращаясь во что-то вроде подыхающей полусъеденной моли.

— Бабочка! — пролепетала Эвани. Ее глаза стали круглыми, как блюдца, а магическое создание залило ее лицо голубоватым сиянием. — Как красиво!

От стараний лоб Лорриса сосредоточенно наморщился, кончик языка высунулся из уголка рта. Моль — нет, бабочка! — взмахнула одиноким слабым крылышком, Эвани взвизгнула, с чистым восторгом хлопая в ладоши, а я воспользовалась шансом нанести остатки крема.

— Трудно придавать свету такие формы? — спросила я.

Лоррис посмотрел на меня, озадаченно нахмурившись:

— Разве ты не знаешь?

У меня сердце упало, когда я поняла, что забыла свою гениальную — нет, тупую — уловку.

— Ну… У меня другая магия. Хм-м, магия тени.

Лоррис кивнул, словно принимая ответ, и я шумно выдохнула.

— В школе сказали, что свет и тень действуют одинаково, но у моей учительницы магии оба дара, и она говорит, что тени подчинить себе труднее. Мол, свет хочет радовать своего повелителя, а теням бы только сопротивляться.

Я потерла грудь: в ребра стучало странное беспокойство.

— Тогда, наверное, хорошо, что тебе досталась магия света.

Лоррис пожал плечами и с какой-то неприязнью посмотрел на моль — нет, на бабочку.

— Меня она радовать не хочет. Как только у меня проявилась магия, отец нанял репетитора, но ничего больше, чем это, мне пока не удается. — Как по команде магическое творение превратилось в завиток дыма. Лоррис помрачнел, а за ним и Эвани. — Ты наверняка тоже слабая, раз стала просто целительницей.

Я ощетинилась:

— Сильным быть можно по-разному. Чтобы быть лидером или помогать людям, магия не нужна.

— Она нужна, чтобы разгромить врагов, — возразил Лоррис.

Мои губы изогнулись в улыбке. «Ну, это мы еще посмотрим».

— Ты, Лоррис, очень хороший старший брат, раз так заботишься об Эвани.

Лоррис сел неестественно прямо.

— Семья — самое главное. Семья — это все, — механически проговорил мальчишка. Слова его казались вызубренными, а не искренними.

— Тем не менее… сейчас ее семья — это только ты.

— Я же сказал, наши родители — персоны важные. Такой, как ты, это не понять.

— Я лишь хотела…

— Ты закончила? — Лоррис отпрянул от меня и поднялся. — Знаешь, я тоже персона важная. Нянчить маленьких девочек мне некогда. Полагаю, дальше ты справишься сама?

У меня сердце сжалось от обиды, отразившейся на лице у его сестренки.

— Конечно справлюсь, но Эвани наверняка обрадуется, если ты…

— Как закончишь, жди меня в передней. — Не добавив ни слова, Лоррис демонстративно покинул комнату.

Я долго смотрела ему вслед, онемев от его бурных эмоций.

— Он всегда такой. — Тихий голосок Эвани вывел меня из оцепенения. Когда я повернулась к ней, девочка умилительно закатила глаза. — Мама говорит, у него характер переменчивый.

Я придвинулась к ней ближе и ухмыльнулась:

— Мальчишки… Такие бестолковые, да?

Эвани улыбнулась и кивнула. Я дочиста вытерла руки, взяла одну из конфет и сняла с нее хрустящую обертку. Малышка выхватила у меня конфету и запихнула в рот раньше, чем я успела предложить.

— Эвани, твой брат сказал, что те цветы подарила тебе одна тетя. Это ведь вчера было? Ты помнишь, как она выглядела?

Девочка пожевала губу:

— Она просила меня никому не говорить.

Меня замутило от неприятного подозрения. Домой к Генри я заявилась три дня назад, а следующим вечером он предупредил, что вскоре важный Потомок обратится в Центр целителей по поводу заболевшей дочери. Если девочка заразилась только вчера…

— А ты помнишь, какого цвета были глаза у той тети?

Эвани нахмурилась, не понимая мой вопрос. Мне пришло в голову, что такая малышка в своей жизни могла видеть только голубые глаза, особенно если родители оградили ее от общения со своими смертными слугами.

— Они были голубые, как у твоих родителей и у твоего брата? Или вот такого цвета? — Я показала на свои брюки цвета коньяка и на серо-коричневую сумку.

Если подумать, почти все мои вещи были унылого оттенка грязно-коричневого. В мире, где излишняя непохожесть на других может стоить жизни, яркие цвета для смертных были не только роскошью, но и смертельной угрозой.

Эвани замялась, потом ткнула пальчиком мне в брюки.

— Думаю, такие. Темные. — Девочка просияла. — Как шоколад.

Мое подозрение переросло в гнев.

Я подошла к стоящему неподалеку столу и быстро нацарапала записку ее родителям, указав диагноз и рекомендации по уходу за малышкой, потом поставила баночку с кремом и сверху положила еще несколько конфет.

— Приятно было познакомиться с тобой, Эвани. Если к завтрашнему утру тебе не полегчает, скажи маме, чтобы снова послала за мной, ладно?

Эвани кивнула и опустилась на гору подушек, уложенных у нее за спиной. Я аккуратно подоткнула одеяла ей под подбородок, погладила малышку по голове и негромко напевала, пока ее веки не сомкнулись.

Стараясь не разбудить Эвани, я выскользнула из комнаты, закрыла дверь и беззвучно прокралась по коридору до кабинета, мимо которого проходила чуть раньше. Сейчас в нем не было ни души, сверкающие бокалы пустыми лежали на лакированном приставном столике. Кабинет пах табаком, ванилью и старыми книгами, неаккуратные груды которых высились на стоящем рядом письменном столе.

Мне все больше хотелось сбежать из этого дома без оглядки. Из-за того, что, как я подозревала, Хранители сотворили с той маленькой девочкой, я уже сомневалась, что желаю участвовать в их жестоких действиях.

Но я знала Генри. Он никогда не стал бы оправдывать подобную жестокость и не втянул бы в нее меня, особенно без моего ведома. А порочный глава этой семьи, вне сомнений, и сам не без греха. Другого шанса помешать ему у меня может не быть.

Быстро глянув через плечо, я на цыпочках прокралась в кабинет и медленно прикрыла дверь — настолько, чтобы, скрывшись из вида, я могла при этом услышать приближающиеся шаги.

Я подползла к письменному сколу и принялась рыться в документах. Целые листы были исписаны элегантным почерком, но незнакомые слова и непонятные цифры ввели меня в полнейшее недоумение. В самом низу одной из стопок бумаг виднелся уголок чего-то похожего на эскиз, и я осторожно его вытащила.

Это оказалась карта — план здания с отметками разных комнат. Многие значки меня смутили, но некоторые я знала слишком хорошо.

Клинки. Броня. Арбалеты.

Похоже, оружейный склад и, судя по масштабам планировки, крупный. Я сложила лист и спрятала его в сумку вместе со стопкой других документов.

Мой взгляд скользнул к красной бархатной ленточке между страницами учетного журнала в кожаной обложке. Я придвинула его ближе и открыла, обнаружив испачканные чаем страницы с рядами имен, дат и сумм — видимо, мне попалась клиентская книга.

Я взяла со стола почти чистый лист бумаги и начала торопливо списывать имена, между делом устыдившись своего некрасивого крупного почерка и в очередной раз осознав, что мне совсем не место в этом мире богатства и хороших манер.

Я успела списать несколько страниц, когда из коридора послышались тяжелые шаги. Шаги приближались, и у меня душа ушла в пятки. Скрыться из вида я могла только под столом, но, если вошедший сядет за него… оправдаться не получится.

У двери кабинета остановилась фигура, очертания ее тени едва виднелись в щели, которую я оставила, — времени больше не оставалось.

Я опустилась на пол, потом подальше забилась в густую тень стола и зажала рот ладонью, чтобы заглушить сбивчивое дыхание.

Стук ботинок по мраморному полу превратился в шуршание по роскошному толстому ковру. Забулькала жидкость — наверное, кто-то наливал себе выпивку, — потом затрещал затухающий огонь, который пытались развести снова. Потом шаги послышались снова, на этот раз ближе.

Панический всхлип замер у меня в горле. Через несколько секунд меня найдут. Арестуют. Казнят. Может, и вовсе прибьют на месте, хорошо будет, если дадут попрощаться с родными.

Проклятье! Хорошо будет, если моих родных не казнят заодно со мной.

Шаги приблизились настолько, что я увидела кончики блестящих черных ботинок, обогнувших стол. Я зажмурилась и приготовилась к худшему.

— Отец!

Лоррис.

Милый, несчастный Лоррис. Я мысленно отказалась от всех ужасных вещей, которые о нем думала.

— Что тебе?

— Целительница… Я… я не могу ее найти.

— Что значит, ты не можешь ее найти?

— Я велел ей ждать меня в передней, когда закончит, но ее там нет, и у Эвани в комнате тоже.

— Ты оставил постороннего без присмотра? В моем доме?

Последовала долгая, мучительно тяжелая пауза. Лорриса я видеть не могла, но представляла, как он ежится под суровым, осуждающим взглядом отца.

— Глупый, никчемный ребенок! Разве я не учил тебя, что наш дом нужно защищать?

— Да, отец, конечно. Я просто думал…

Воздух рассек звонкий шлепок кожи о кожу, потом раздался слабый всхлип.

— Не думай. Повинуйся. Понял?

— Да, отец, — прошептал Лоррис.

Судя по звуку шагов, оба вышли из комнаты и двинулись прочь по коридору. Я выползла из своего укрытия и наконец позволила себе сделать несколько жадных вдохов. Интерес к исследованию других документов на письменном столе исчез вместе с Лоррисом и его отцом.

Я подбежала к двери, убедилась, что в коридоре ни души, потом бросилась в сторону передней. Но в последний момент вместо того, чтобы свернуть к передней, я решила и дальше идти прямо, на гомон из шумной кухни.

Когда я, толком не отдышавшись, влетела на кухню, на меня с недоумением уставились несколько пар голубых глаз.

— Я ищу хозяина дома, — выпалила я. — Кто-нибудь знает, где он?

Немолодая женщина, обсыпанная мукой, вытерла руки о фартук, приблизилась и наклонилась ко мне.

— А ты кто такая?

— Целительница. Я приходила лечить девочку. Мне бы, ну… оплату получить.

Женщина презрительно на меня взглянула:

— Тебе нельзя здесь быть. Рядом с едой членов семьи посторонним находиться запрещено. Теперь нам придется все выбросить и готовить снова.

Мои глаза закатились сами собой.

— Ой, Пламя пламенное, в этом нет никакой…

— Пламя пламенное?

Я захлопнула рот.

Женщина схватила меня за локоть и грубо поволокла по коридору. С противоположной стороны показались Лоррис и довольно немолодой мужчина. Оба смерили меня одинаковыми хмурыми взглядами.

«Ой, эти двое и впрямь родственники».

Я ответила им робкой улыбочкой:

— Я свернула не туда, забрела на кухню, но эта милая женщина любезно помогла мне найти дорогу.

Кухарка зыркнула на меня так, что я подумала: вдруг и она им родственница?

— Я бы хотела получить оплату, с вашего позволения. — Я поспешила на выход. — Три золотые марки.

Если честно, брать с них деньги я совершенно не хотела, особенно если причиной болезни девочки стало то, о чем я думала. Но отказ от оплаты вызвал бы еще больше подозрений, и в тот момент инстинкт выживания пересилил чувство вины.

С чрезвычайно раздраженным видом отец Лорриса порылся в кошельке, висевшем на ремне-поясе, и протянул мне тяжелые монеты.

Дрожащей рукой я взяла их с его ладони и бросила себе в сумку.

— Я оставила лекарство в комнате вашей дочери. Если ей не полегчает, непременно вызывайте нас снова.

Бенетт-старший долго на меня смотрел, потом изогнул бровь:

— Что-то еще или ты закончила тратить мое время?

Несколько изумительно колоритных комментариев о его методах воспитания я оставила при себе, прекрасно понимая, что моя вспыльчивость аукнется самым уязвимым членам его семьи.

Поэтому я прикусила язык, мило улыбнулась и устремилась к двери в темпе, который можно списать лишь на желание подобру-поздорову убраться из этого дома.