Искра вечного пламени

Глава 2

Шесть месяцев спустя

— Дием!

Это был не оклик, а, скорее, команда, жесткое требование, исключавшее любую реакцию, кроме беспрекословного подчинения.

У меня напряглись плечи. Этот не был голос знакомого мне спокойного человека с добрыми глазами, мозолистые руки которого крепко обнимали меня после трудного дня. Человека, хоть и не родного мне по крови, но ставшего мне лучшим отцом на свете.

Это был голос мужчины, которым он был прежде.

Голос солдата, который пробился на самый верх армии Эмариона и заслужил наивысшее для смертного звание благодаря исключительным лидерским качествам и героизму на поле боя. Голос воина, имя которого могло войти в легенду, не оставь он службу ради тихой жизни с нищей молодой женщиной и ее дикой малюткой-дочерью.

Это был голос командира, и он никогда не сулил ничего хорошего.

Теллер оторвал взгляд от книги и улыбнулся мне в бесячей манере младшего брата:

— И что же ты натворила на этот раз?

Я закатила глаза и зашнуровала высокие сапоги до конца:

— Что бы то ни было, уверена, отчасти в этом виноват ты.

Теллер улыбнулся еще шире. Он понимал, что я мелю чепуху. Братишка был самым послушным солдатом нашего отца. Если командир когда-нибудь его и отчитывал, то лишь потому, что Теллер из жалости брал на себя мою вину, чтобы избавить меня от очередной нравоучительной лекции.

— Ди-ем! — снова прогудел отец, угрожающе растягивая два слога моего имени. — Иди сюда немедленно!

— Тебе конец! — подначил Теллер.

— Постарайся не так сильно этому радоваться. — Я заплела длинные, до пояса, белокурые волосы в неряшливую косу и взяла оружейный ремень. Кожаные ножны стукнули меня по бедрам, и я щелкнула медной пряжкой. — Пойду, мне еще встреча с Морой предстоит.

Я понеслась по короткому коридору в согретую камином, обшитую деревом комнату, которая в нашем маленьком доме служила залом. Огибая опасно высокие стопки книг, стоящие практически в каждом углу, я перебирала события последних нескольких дней, но все равно никак не могла угадать, чем вызвана конкретно эта выволочка.

Если честно, поводы имелись.

Проскользив по полу пару шагов, я остановилась перед отцом и невинно улыбнулась, постаравшись, чтобы вышло максимально естественно.

— Дием здесь, командир!

Я ударила себя кулаком в грудь, изображая воинское приветствие.

Услышав это обращение, отец прищурился. Заранее определять, подогреют ли воспоминания его гнев или успокоят, всегда казалось делом неблагодарным. Сегодня мои шансы выглядели неубедительно.

— Ты принимаешь порошок огнекорня?

Я подавила желание съежиться.

— Да, — протянула я медленно и опасливо.

— Каждый день?

Я переступила с ноги на ногу. Разговор принимал скверный оборот.

— Ну… может, пару дней пропустила.

— Сколько дней ты его не принимаешь?

— Ну, дел было невпроворот. Домашних забот хватало, в Центре вечно бардак, а еще…

— Сколько дней, Дием. — Фраза прозвучала не как вопрос, а как приказ.

Я вздохнула и пожала плечами:

— Точно не знаю.

Отец сложил руки на груди и сильно нахмурился. Его лицо давно избороздили морщины, однако он все еще был сильным воином — загорелая кожа, огрубевшая за годы пребывания под эмарионским солнцем; крепкие, мускулистые плечи.

— А вот я знаю очень точно. Дием, ты догадываешься, откуда я так точно знаю?

Я сдержала язвительный ответ и, качая головой, сумела выдержать его взгляд.

— Оттого, что я нашел это. — Отец поднял маленький пузырек-полумесяц с порошком цвета крови. — Нашел я это в ящике для рыбалки. В том, который не открывали с тех пор, как я выходил в море десять дней назад.

На миг наш спор разыгрался в театре моего воображения. Я пожалуюсь, что от порошка мне тошно, что он путает мне мысли и притупляет эмоции. Отец возразит, что это необходимые побочные эффекты, а галлюцинации, с которыми борется огнекорень, — симптом болезни, унаследованной от родного отца, той самой, которая сделала мне в десятилетнем возрасте волосы белыми, а глаза серыми, — куда страшнее спутанных мыслей. Я обмолвлюсь, что не пью порошок уже несколько недель, а видения не вернулись. Отец заявит, что я веду себя необдуманно и опрометчиво и моя мать была бы разочарована.

Моя мать.

В такой паутине мне запутываться не хотелось.

Опыт подсказывал, что нужно обойтись малой кровью и сдаться. Но уже когда я опускала голову и изображала на лице покаяние, глубоко внутри меня раздался настойчивый голос — зов моего огненного темперамента.

«Борись!»

— Спасибо! — проговорила я, постаравшись, чтобы прозвучало максимально виновато. — Я обыскалась его. — Я потянулась, чтобы выхватить пузырек, но отец перехватил мою руку и стиснул запястье.

— Дием, я должен понимать, что могу тебе доверять.

Противоборствующие волны стыда и раздражения рвались на волю. Я отвела взгляд, гася обе.

— Знаю, тебе приходится нелегко с тех пор, как твоя мать… — Отец осекся, и я поняла, что он лихорадочно подыскивает нужное слово. Исчезла? Сбежала? Была похищена?

Похороны ей мы так и не устроили. Даже так и не признали, что она, возможно, мертва.

От нежелания смириться с неизбежным, наивности или глупой, слепой надежды мы убедили себя, что ее просто временно нет дома. Она отправилась в путешествие, о котором забыла рассказать. Навещает больного, которому понадобилось больше помощи, чем она рассчитывала. Скоро мы получим от нее письмо с бесконечными извинениями и подробным объяснением случившегося. Вот-вот она вернется домой.

Первые несколько дней я в это почти верила. Но теперь, когда прошло столько недель…

Нет, мы не говорили об этом. Проглоченная месяцами тишины, правда стала слишком болезненной.

— Нам всем приходится нелегко в ее отсутствие, — сказал отец.

«Борись!»

Он зазвучал снова, тот терзавший меня голос. Резкий ответ сложился у меня в груди, зубы стиснулись, чтобы его сдержать.

Папино лицо смягчилось.

— Ты столько помогала мне дома, а Мора рассказывала, что твоя работа в Центре целителей совершенно неоценима. Я вижу, как ты стараешься, и очень это ценю.

Передо мной был командир в действии. Человек, способный заметить готового сорваться солдата и вразумить его добрым словом и похвалой.

Как правило, способность отца манипулировать чужим самолюбием вдохновляла. А сейчас ловкость, с которой он применил ее ко мне, пуще прежнего расшатала мне нервы.

— Милая, я лишь беспокоюсь о твоем здоровье. Если болезнь вернется…

— Я в порядке, — резко перебила я. — Извини. Я приму лекарство сегодня.

— Ты по какой-то причине перестала принимать огнекорень?

Мои мысли метнулись к черноглазой старухе в темном проулке.

— Я… Просто у меня голова шла кругом.

— Как тот пузырек оказался в моем ящике для рыбалки?

«Потому что, как только соберусь с духом, я планирую взять нашу лодку и утопить пузырек в Святом море».

— Я занесла ящик в дом на прошлой неделе. Наверное, тогда пузырек и упал в него. — Я заставила себя улыбнуться как ни в чем не бывало. — Мне правда пора идти, не то мы с Теллером опоздаем.

Тяжелый выдох отца ясно показывал, что эта байка его не убедила, но мою руку он выпустил.

Я почти дошла до двери, когда его голос зазвучал снова:

— Дием!

Я поморщилась и, вскинув брови, глянула через плечо.

— Я тебя люблю.

Моя раздражительность растворилась в его нежных словах. Этот чуткий, благородный мужчина, столько лет жертвовавший всем ради меня и моей матери, истинной причиной моей злости не был. Я отчаянно старалась об этом не забывать.

— Я тоже тебя люблю. — Я замолчала, потом, подмигнув, добавила: — Люблю вас, командир.

Отец громко хохотнул, потом махнул мне рукой: иди, мол. Я схватила сумку и выбежала за порог, пока он не передумал.

Наш дом — простое строение, спрятавшееся у болотистого залива, который петляет на запад от моря в центре атолла Эмарион. Отец построил его с нуля, мечтая о тихом пристанище в относительной дали от любопытных глаз. На то, чтобы избавиться от болотной растительности, ушли месяцы, но за то время отец с матерью создали идиллический оазис в его нынешнем виде, сияющий бриллиант в грязной луже.

Этот дом всегда был моим островком безопасности, полным воспоминаний о том, как мы с мамой сидели на крыльце и готовили настойки; как мы с отцом выходили в море и рыбачили; как мы с Теллером носились по лесу, окружающему наше жилище, словно щит.

Но за последние несколько месяцев родные стены стали казаться пустыми. Лишенными сути.

— Так он наконец понял, что ты перестала пить порошок? Сколько уже ты не пьешь его, месяц?

Я шикнула на брата, нервно убедившись, что отец вне пределов слышимости.

— Не понимаю, о чем ты.

Теллер закатил глаза и зашагал по лесной тропе рядом со мной.

Я опасливо посмотрела на брата:

— Так ты знал?

— Конечно знал. Ты стала другим человеком с тех пор, как перестала его принимать.

— Неужели?

— Да, — ответил Теллер, и по его голосу стало ясно, что он еще преуменьшил. — Странно, что отец так долго не замечал.

Несколько минут мы шли молча, слушая, как под ногами хрустят упавшие ветки и мертвые осенние листья.

— Что значит, я стала другим человеком?

— Если скажу, обещаешь не злиться на меня за это?

— Нет.

Теллер фыркнул:

— Вот тебе отличный пример.

Я остановилась и, повернувшись к Теллеру, сердито на него посмотрела:

— Объясни.

— Ты злая. Унылая. Топаешь по дому, огрызаешься в ответ на простые вопросы, относишься ко всем как к врагам.

Теллер не ошибался. В последнее время гнев жег меня каленым железом, а фитиль моей вспыльчивости стал пугающе коротким.

Поначалу я приписывала это отсутствию мамы, но ведь она пропала несколько месяцев назад.

А мое состояние изменилось за несколько недель после отказа от огнекорня. Разум прояснился, ничто больше не притупляло остроту эмоций, и несправедливости мира теперь донимали меня так, что игнорировать их становилось все сложнее.

Ехидные замечания от одноклассников Теллера. Шушуканье горожан. Насилие и холодное бездушие стражи Потомков.

Всю жизнь я пыталась убедить себя, будто не переживаю из-за слов и действий других людей, но вот туман рассеялся, и я понемногу поняла, что очень даже переживаю. И что мне надоело изображать спокойствие.

Я нахмурилась, когда мы снова зашагали по исхоженной тропе.

— Собираешься меня отчитывать? Хочешь, чтобы я снова стала тихой, послушной Дием?

— Да ты в жизни ни тихой, ни послушной не была. — Теллер толкнул меня плечом. — И я доверяю твоему здравомыслию. Ты — одна из лучших целительниц королевства. Мать об этом позаботилась. Раз считаешь, что огнекорень тебе не нужен, значит, понимаешь, что делаешь.

В груди потеплело, но я проворчала:

— Хоть один член моей семьи мне доверяет.

— Отец доверяет тебе. Он просто беспокоится. Мы оба о тебе беспокоимся.

— Я в порядке, клянусь. Если симптомы вернутся, я снова начну принимать порошок. — Я вздохнула, взяла Теллера под руку и притянула к себе. — И ты прав. За последнее время я обозлилась. Только не знаю, из-за огнекорня это или… — Я неопределенно повела рукой, показывая на окружающий мир. — Из-за всего.

— Понимаю. — Голос Теллера стал тише. — Думаешь, мы еще ее увидим?

Мне хотелось сказать «да». Хотелось заверить братишку, что все будет хорошо и это лишь временная заминка в нашей скучной во всех иных отношениях жизни.

А еще больше мне хотелось верить в это самой.

Но у меня никогда не получалось врать Теллеру, даже если правда казалась невыносимой.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я всегда думала, что почувствую сердцем, если ее не станет. И отец уверен, что она где-то рядом. Исчезнуть, не попрощавшись и не оставив письма… — Я зажмурилась, чтобы подавить страх, проникающий в мысли. — У мамы всегда были секреты, но такое необычно даже для нее.

— А твое расследование ни к чему не привело?

Я напряглась.

— Не сказать, что «ни к чему». Я выяснила, что за неделю до исчезновения она посещала дворец чаще обычного. Один из членов королевской семьи заболел, и ее вызывали почти каждый день. Теперь вместо мамы туда ходит Мора, но она клянется, что ничего странного не видела и не слышала.

— А что насчет Потомка, разговор с которым ты подслушала?

Перед глазами мелькнул образ из памяти — мрачные черты, шрам, пронзительные глаза, глубокий голос. Его лицо я видела всякий раз, когда закрывала глаза, а стоило вниманию рассеяться, слышала бархатный шепот.

Все это время я отчаянно искала его след, надеясь, что он может знать что-нибудь, что угодно, что поможет поискам мамы.

Я допустила ошибку, расспрашивая горожан. Услышав, что моя мать пошла за красивым Потомком в Райский Ряд, они только смотрели с презрением. Слухи о том, что она забеременела не от мужа и от стыда сбежала, вскоре после моих расспросов распространились как пожар.

Я еле сдерживала гнев, когда вспоминала об этих слухах. Смертные жительницы города и правда часто попадали под действие чар прекрасных мужчин-Потомков, что обычно заканчивалось разбитым сердцем и позором. Но моя мать никогда не оказалась бы в их числе — по целой тысяче причин.

— Я еще не разыскала его, — процедила я сквозь зубы. — Но я не сдаюсь. Теллер, я найду маму.

— Я тебе верю. Если кому-то под силу ее найти, так это тебе.

Мы снова зашагали в тишине. Воздух вокруг нас словно потяжелел от гнетущей неизвестности. Стало сложно дышать.

— Знаешь, тебе не обязательно провожать меня в школу. — В обычно мягком голосе Теллера зазвучали резкие нотки, и я подумала, что моя новообретенная раздражительность передалась ему. — Я не ребенок. И уже давно бы закончил обучение, если бы учился со смертными.

— Не хочу я быть той, кто отправляет своего любимого брата…

— Единственного брата.

— …своего умнейшего брата в логово льва в одиночку. Мало того что ты единственный смертный в академии Потомков, ты еще и в десять раз сообразительнее любого из этих голубоглазых гаденышей. И они это знают. Если у них есть хоть одна извилина, то они должны сразу после выпуска сгрести тебя в охапку и отправить в один из шикарных исследовательских институтов Софоса.

— Если они дадут мне выпуститься, — буркнул Теллер.

— Почему бы и нет?

Теллер отвел взгляд, пряча глаза.

Я схватила его за руку и заставила посмотреть на меня:

— В чем дело, Теллер?

— Да ладно тебе, Ди! — фыркнул он. — Знаешь ведь, какой уговор. Мать служит королю как дворцовая целительница, а мне разрешают учиться в академии Потомков.

— И что?

— И то, что она больше не служит королю.

— Ее место заняла Мора. У них по-прежнему есть целитель. Им не все равно, кто он?

Теллер пожал плечами, не сводя темно-карих глаз с горизонта:

— Им, может, и все равно. Но Море, думаешь, нравится служить во дворце бесплатно? Дием, у нее есть семья, о которой нужно заботиться. Я не могу вечно просить ее об одолжении.

У меня поникли плечи. Я настолько увязла в злости и жалости к себе, что даже не задумалась о последствиях великодушия Моры.

Теллер наконец встретил мой взгляд и решительно расправил плечи:

— Может, это и к лучшему. Академию я ненавижу, а раз мамы нет, я должен работать, чтобы…

— Нет, — перебила я. — Если… когда мама вернется, она голову мне оторвет за то, что я позволила тебе бросить академию.

— Но…

— Тебе всего год остался. Позволь пока решать проблемы мне.

— Дием…

— Тел, я не позволю тебе упустить шанс выбраться из этой дыры!

— Дием, послушай…

Нашу перебранку прервал беззаботный голос:

— Ты до сих пор не понял, что великую Дием Беллатор не переспоришь?

Я усмехнулась. Теллер застонал.

— Спасибо, Генри, я годами ему это талдычу, — поблагодарила я молодого человека с дикой копной волос, направлявшегося к нам с самодовольным видом.

Генри обнял меня за плечи и улыбнулся Теллеру:

— Что бы то ни было, послушай моего совета и признай поражение. Она неумолима, особенно в том, что касается тебя, малыш.

— Я не малыш, — ощетинился Теллер. — И тебя это вообще не касается.

Я обвила рукой талию Генри и стиснула его, беззвучно умоляя не вмешиваться.

Теллер превращался из подростка в мужчину и взросление переживал болезненно. Смертные заканчивали обучение в четырнадцать и вскоре после этого начинали самостоятельную жизнь. Шесть лет назад я и сама начала помогать маме в Центре целителей. А вот в престижной академии Потомков, где учился Теллер, образование длилось до восемнадцати лет, а самых одаренных приглашали в Софос, Королевство Искры и Мысли, где учились до середины третьего десятка.

К семнадцати смертные сверстники Теллера уже несколько лет жили взрослой жизнью, а его одноклассники-Потомки только стояли на пороге взросления. Одной ногой в мире смертных, другой — в мире Потомков, наполовину юноша, наполовину мужчина — я понимала, что Теллеру трудно найти свое место.

От постоянных шуточек Генри брату становилось только хуже. Генри, будучи единственным ребенком в семье, возомнил себя ответственным за нас, что Теллеру никогда не нравилось.

Генри поднял свободную руку, изображая капитуляцию:

— Простите, дела семейные. Буду держать язык за зубами.

— Это вряд ли, — пошутила я, но, когда мы свернули на главную дорогу в Смертный город, посмотрела на Генри с признательностью.

— Как дела в академии? — спросил Генри Теллера. — Наши магические владыки относятся к тебе с добротой и уважением?

От столь откровенного сарказма Теллер наморщил нос:

— Они обсуждают лишь то, кто сядет на трон, когда помрет король. Даже ставки делают. Король на смертном одре, а они кружат над ним, как стервятники.

— На смертном одре? — нахмурилась я. — Король умирает?

— Так ты не слышала? — Теллер аж рот раскрыл от изумления. — Дием, он болеет уже несколько месяцев. По слухам, сейчас он при смерти. Лежит на кровати, смотрит в потолок и ждет конца.

— Как печально, — пробормотала я, вспомнив множество пациентов в таком же состоянии, которых мне доводилось лечить.

Теллер не сводил с меня странного взгляда, и я изогнула бровь:

— Что такое?

— Ты не знала? Серьезно?

— Откуда бы?

— Его лечила наша мама.

— Наша мама? — Я захлопала глазами. — Она лечила короля Ультера?

Лицо Генри стало таким же странным, как у Теллера.

— А что, по-твоему, она каждый день делала во дворце?

Я покачала головой:

— Ерунда какая-то. Если король так плох, почему не вызвали Потомка из Фортоса? Он бы сделал куда больше, чем смертная целительница.

— Ты же знаешь, что за пределами родного королевства Потомки не могут использовать магию, — напомнил Теллер.

— А ты не хуже меня знаешь, что при желании монархи могут обойти любое правило, — парировала я, и Генри одобрительно хмыкнул.

Теллер пожал плечами:

— Может, целитель-маг тут бессилен. Преподаватель законов монархии говорит, что порой магия Сплочения сама решает, когда королевской власти пора перейти в другие руки, даже если нынешний монарх молод и здоров.

— В таком случае почему бы не поразить короля насмерть? — спросила я. — Обрекать его на медленное, многомесячное угасание кажется ненужной жестокостью.

— Может, магия так же порочна и бездушна, как и те, кто ею владеет, — пробормотал Генри, и я вздрогнула: так холодно прозвучал его голос.

Генри плотнее прижал меня к себе и стиснул плечо.

Генри не просто не любил Потомков — он их ненавидел и презирал. Порой ночью мы с ним лежали на берегу залива, смотрели на звезды, и Генри рассказывал о своей мечте. Мол, в один прекрасный день Эмарион освободится от Потомков и их магии и станет единым, совсем как много лет назад. Я всегда слушала вполуха — фантазия есть фантазия, — но в последнее время Генри говорил об этом с особым блеском в глазах, с твердой верой, что этот день настанет и мы до него доживем.

— Так Потомки и впрямь не имеют понятия, кто будет следующим монархом? — спросила я.

— Ни малейшего, — ответил Теллер. — В теории магия выбирает самого сильного Потомка, вот только измерение их силы — скорее искусство, чем наука. Одни Потомки способны на эффектные трюки, но быстро выдыхаются. Другие способны на сущие мелочи, зато силу удерживают бесконечно долго, даже во сне.

— И кто лидирует?

— Принц Лютер, племянник короля. Он обладает невероятной силой, как ее ни измеряй. Он один из немногих Потомков Люмноса, владеющих и магией света, и магией тени.

Генри, шедший рядом со мной, ощутимо напрягся и сбился с шага, но ничего не сказал. Я вопросительно на него взглянула:

— Ты знаком с ним?

Генри поджал губы:

— Он изредка появляется в городе. Крадется по улицам, собирает информацию — как по мне, так ничем не лучше шпиона Умброса.

Я посмотрела на брата:

— А ты с ним знаком?

— Нет, но его сестра, Лили, в моем классе. То есть принцесса Лилиан. Она… очень милая. — Даже если бы щеки брата не покрылись пятнами румянца, небрежное упоминание имени принцессы его выдало бы.

— Очень милая, да? — подначила я. — А еще Лили… настоящая красавица, да? — Моя обвиняющая улыбка растянулась от уха до уха.

Теллер зло на меня зыркнул:

— Она из Потомков. Они все настоящие красавцы.

— Попробую выразиться иначе. Стоит ли мне поймать Лили и пригрозить, что подмешаю ей в утренний чай розовый паслен, если она разобьет сердце моему младшему братишке?

— Пламя пламенное! — зашипел Теллер и судорожно огляделся по сторонам: не подслушивает ли кто. — Тебе жить надоело? Нельзя направо-налево угрожать убийством члену королевской семьи!

— Я не говорила, что убью ее, — дерзко парировала я. — В правильной дозировке розовый паслен вызывает лишь безумие, легкое и временное.

— Дием, это ничуть не лучше!

— А что? Когда-то розовый паслен называли божьим рогом, ведь те, кого он не убивал, утверждали, что способны беседовать с богами. — Я не смогла сдержать ухмылку: так раздраженно застонал братишка. — Только представь, красотка Лили смогла бы всласть поболтать с самой богиней Люмнос, своей прабабкой.

— Я пойду, пока меня не казнили по вашей милости. — Теллер рванул от нас к красивым кованым воротам академии Потомков. — Пожалуйста, постарайтесь не обсуждать прилюдно то, как лучше убить члена королевской семьи.

— Мы подумаем об этом, — весело проговорила я и помахала брату рукой.

Генри широко улыбнулся:

— Но ничего не обещаем.