Искра вечного пламени

Глава 29

Целую минуту я таращилась на закрытую дверь.

Хотелось то ли дождаться Лютера в главной гостиной, то ли уговорить стражей проводить меня в фойе, то ли даже сдать им оружие до возвращения принца.

Пламя пламенное, неужели я и впрямь настолько отчаялась?

Странно не доверять собственному сердцу. Скорее всего, я в принципе не способна убить короля. Если вчерашняя ночь что-то мне доказала, так это то, что для убийств у меня кишка тонка.

Если честно, я больше не знала, как я к чему отношусь.

Месяц назад я ни в чем не сомневалась. Передо мной стояли четкие, достижимые цели.

Найти свою мать. Оставить Теллера в академии. Служить дворцовой целительницей. Помогать Хранителям.

Может, я была не слишком довольна своим местом в мире, но, по крайней мере, знала, где оно и кто я такая.

А сейчас будущее казалось темным, туманным и зловещим, грозя задушить, если я не найду выход.

Сейчас будущее казалось… пустым.

В детстве, когда я расстраивалась, мама закутывала меня в одеяло и мы сидели у камина с глиняными чашками горячего сладкого чая. Мама рассказывала мне истории о старом Эмарионе, о временах до Клана и его губительного правления; истории, которые передавались из уст в уста, от поколения к поколению после того, как Потомки сожгли все написанные смертными книги, до которых смогли добраться.

У мамы был красивейший голос. Мелодичный, сильный, полный уверенности и пропитанный таинственностью всех ее секретов. Но тех, кто находился рядом, она могла очаровать даже молча.

Но при всем великолепии она оставалась моей мамой. Женщиной, которая успокаивала меня после кошмарных снов, кормила супом и гладила по голове, когда я болела. Во времена, когда мир погружался во мрак и я не знала, куда идти, она была моим маяком.

Для всех она была Орели Беллатор, а для меня просто мамой. И я скучала по ней. Боги, как же я по ней скучала.

Я вытерла со щек слезы, радуясь тому, что хоть сейчас меня никто не видит. К постели короля я возвращалась опасливо, как дикий зверь, который приближается в лесу к другому такому же зверю, не зная, кто страшнее.

Подобно Лютеру, король своим присутствием источал могущество. Да, ослабшее, но все равно впечатляющее. Каково быть самым влиятельным человеком королевства? Каково знать, что у тебя есть не только полномочия, но и возможность казнить и миловать одним движением пальца?

Но сейчас он был не устрашающим потомком богов, а просто умирающим стариком. Одиноким умирающим стариком.

Тело короля свело судорогой, потом еще раз. Веки легонько трепетали, словно ему снился сон. Он быстро дышал — слишком быстро и слишком поверхностно. Ультеру осталось совсем немного.

Я взяла короля за руку и положила ладонь ему на запястье, пульс к пульсу. Это был старый целительский прием: когда ни одно лекарство не помогает, ласковое прикосновение порой способно убедить умирающее сердце биться сильнее и быстрее, в такт с сердцем близкого человека. К родным и близким Ультера я, возможно, не относилась, но в данный момент только мы друг у друга и остались.

Я легонько сжала его запястье и прошептала слова Обряда Концов:

Окончен твой век, пусть свершится обмен.

Отдай счастье жизни за мир, человек.

Не бойся, когда мрак развеется,

Уйдет вся боль, давай надеяться.

Все тайны судьбы отворятся лишь тем,

Чьи души покорятся.

В любви и покое бей челом, и святой наш псалом

Поможет душе обрести новый дом.

Едва последнее слово слетело с губ, между нами пробежал электрический разряд, от которого волоски у меня на руках встали дыбом.

Узловатые пальцы короля схватили мои. Ни слабым, ни хрупким Ультер больше не был — его хватка сковала меня стальными наручниками.

Король открыл глаза, уже устремленные на меня, словно он наблюдал за мной даже во сне. Глаза цвета темной лазури. Пугающе ясные. Осмысленные.

Нет, не просто осмысленные. Он не просто смотрел на меня — он видел меня насквозь.

— Ты… Ты наконец пришла, — проговорил Ультер хриплым от истощения голосом.

Я отшатнулась и дернула рукой, безуспешно пытаясь вырваться из тисков.

— Нет… извините. Я… пожалуйста, отпустите меня.

— Они предупреждали, что ты придешь за мной.

— Что? Кто?

— Они сказали, что твоя кровь разрушит наши основы и сметет наши границы.

— Тш-ш-ш! — шепнула я, стараясь погасить его вспышку. Бедняга, похоже, просто бредил. — Все хорошо, я вас не обижу.

Кожа Ультера засияла неестественным светом. В дюйме над его головой возникло дымчатое черное кольцо из шипастых побегов, внутри и снаружи испещренное мерцающими звездами. Оно поднималось к точке высоко надо лбом короля. Потрясающее, воздушное изделие, созданное не из осязаемых материалов, а из самих света и тени.

Корона Люмноса.

Король охнул и еще сильнее стиснул мою ладонь:

— Я не боюсь, о Пожирательница Корон, Разрушительница Королевств, Вестница Мщения.

Да, Ультер определенно бредил.

Я погладила его руку и тихо заворковала:

— Ваш племянник, принц Лютер, — я приведу его. Просто… отпустите меня, хорошо?

— Лютер, — пролепетал король.

Он сиял все ярче и ярче, словно умирающая звезда, вспыхнувшая в последний раз. Ультер выпучил глаза, яркий цвет его радужки поблек до тусклого бледно-голубого.

Из горла вырвался придушенный хрип, голос внезапно изменился. Теперь он звучал старше — намного старше. Такого не могло быть.

Голос был потусторонним.

И однозначно женским.

— Подари ему наш подарок, Дочь Забытого. Когда настанет конец, прольется кровь, подари наш подарок моему верному наследнику и передай, что это мой приказ.

Король выгнул спину под неестественно острым углом, потом снова рухнул на кровать. Его рука безвольно обмякла, наконец выпустив мою.

Сердце громко стучало в предчувствии беды. Попятившись от кровати, я споткнулась о стоящий рядом стул, отчего я упала, а кинжал Брека вылетел из ножен и, гремя, покатился по каменному полу. Я подняла его и выставила перед собой, готовая обороняться.

За дрожащим вдохом Ультера последовал судорожный, дребезжащий выдох — такие я слышала лишь перед неминуемой смертью пациентов.

Вместе с сиянием его кожа потеряла последние капли цвета. Бледность стала пепельной, агония перекосила лицо, рот широко открылся в безмолвном крике.

— Блаженный Клан, что ты натворила?!

В открытом дверном проеме теперь стоял страж. Его полный ужаса взгляд метался между мной и королем.

«Ой, плохо дело».

— Ничего, — быстро ответила я, поднимаясь на ноги. — Порой… порой такое случается. Когда смерть близко, может…

— Что здесь происходит?

Голос Лютера.

«Очень плохо. Очень-очень плохо».

Принц и еще два стража появились в главной гостиной, глядя на мои руки.

На мои дрожащие руки, испуганно стиснувшие клинок из фортосской стали.

Любому только что вошедшему наверняка подумалось, что я затевала что-то недоброе. Например, измену короне.

— Ничего не случилось, — возразила я. — Ничего. Король просто… Ничего не случилось.

Лютер протиснулся мимо стражей к кровати Ультера. Бросив один взгляд на перекошенное от боли лицо, он откинул одеяла и стал высматривать раны на его теле.

— Я его не трогала, — выпалила я. — Страж застал меня врасплох.

— Я слышал голоса, — вмешался страж. — Крики и звуки борьбы. — Он показал на перевернутый стул у моих ног и с ненавистью посмотрел на меня.

— Звуки борьбы? — Я категорично покачала головой. — Клянусь, я ничего не сделала!

Я умоляюще взглянула на Лютера, но темное подозрение, которое я видела прошлой ночью перед зданием склада, снова появилось в его глазах.

Худшим во всем этом казалось то, что мне стало больно. У принца не имелось причин мне верить — на деле у него имелось множество причин не верить мне, — но в тот момент, увидев, что он смотрит на меня, как на убийцу беззащитного умирающего старика, я почувствовала, будто это он вонзил кинжал мне в грудь. На миг, только на один миг, я наивно поверила, что мы чуть ли не друзья.

В горле жгло, и я ненавидела себя за это.

И я превратила обиду в ярость, замаскировав раненое сердце хмурым видом.

— Я вообще не хотела навещать короля. Вы сами умоляли меня к нему заглянуть, помните?

Никто не сказал ни слова.

Лютер молча закончил осматривать тело короля, а я буравила стену злым взглядом, часто моргая, чтобы подавить эмоции, давящие мне на грудь. Лютер убедился, что вреда королю не причинили, и замер. Изменившись в лице, он двинулся ко мне.

— Дием…

— Для вас мисс Беллатор! — рявкнула я, упорно отказываясь встречаться с ним взглядом. — Или арестуйте меня, или позвольте уйти. Не желаю иметь больше ничего общего ни с этим дворцом, ни с любым из его обитателей!

Надолго воцарилась тишина.

— Вы можете идти, — тихо сказал Лютер.

Я протиснулась мимо него, выбралась из королевских покоев и зашагала по длинным коридорам. Услышав, что он идет следом, я с трудом подавила инстинктивное желание побежать и перешла на быстрый шаг — торопливо спустилась по винтовой лестнице фойе, перескакивая через две ступеньки за раз.

Приближаясь к парадной двери, я попалась на глаза стражу, которого поставила на колени во время своего первого официального визита. Глянув на нож, до сих пор зажатый у меня в руке, страж шагнул ко мне с мстительной ухмылкой.

— Только тронь ее, и я оторву твои гребаные руки! — зарокотал голос Лютера, и страж побледнел.

Он мельком посмотрел через мое плечо, потом снова на меня. Съежившись, он вернулся на свой пост, но, будь его злобный взгляд оружием, мои кишки украшали бы люстру у нас над головами.

Быстрым шагом я вышла на крыльцо и спустилась по ступенькам. Даже прохладный утренний воздух не охладил бурлящие эмоции, едва не извергающиеся из меня.

Сердце болело, и я не понимала почему. Почему меня волнует, что подумал обо мне Лютер? Он же Потомок, а Потомки мне враги. Пусть я не готова хладнокровно их убивать, как Хранители, это еще не означало, что мы можем стать союзниками.

И конечно, не означало, что мы можем стать друг другу чем-то большим.

Я как можно решительнее отказалась от этой мысли. Мне нужно убраться подальше отсюда и никогда-никогда не возвращаться.

Я бросилась бежать — за дворцовые ворота, по безлюдной тропе, что тянулась вдоль защитных стен к Смертному городу. Я почти долетела до главной дороги, когда за спиной раздался голос Лютера:

— Дием, подожди!

— Не смейте так меня называть! — рявкнула я, не сбавляя скорости.

— Пожалуйста, перестань бежать!

— Катись в ад!

Он вдруг стиснул мое запястье и притянул к себе.

По инерции я дернулась назад и врезалась Лютеру в грудь. И тут же рефлекторно вскинула руку с кинжалом, а второй рукой, вопреки годам тренировок и здравому смыслу, вцепилась в него, чтобы удержать равновесие. Рука Лютера обвила мою талию и крепко прижала к его телу.

Миллион злых слов тотчас возник на языке, но почти сразу исчез, потому что ладонь Лютера легонько надавила мне на поясницу.

— Пять минут, Дием, пожалуйста, дай мне всего пять минут.

Мы оба тяжело дышали и при каждом вдохе касались друг друга грудью.

Волнение я замаскировала испепеляющим взглядом.

— Я же сказала, не смейте меня так называть!

Уголки рта Лютера поползли вверх.

— Похоже, мы оба плохо следуем приказам. — Он посмотрел на кинжал, застывший у его горла. — Ты его не уберешь?

— Ну, по-моему, кинжал там, где надо. — Я ответила ухмылкой на его ухмылку, но моя получилась куда холоднее. — Осторожность девушке не помешает. В этой части города каких только чудовищ нет.

У Лютера заблестели глаза.

— Ты даже не представляешь.

Я попыталась отстраниться, но Лютер двигался вместе со мной, пока я спиной не уперлась в высокую каменную стену. Он изогнул шею и поднял подбородок так, что острие клинка задело тонкую кожу его горла.

Я нахмурилась и усилием воли удержала руку с кинжалом на месте.

— Странный способ извиниться.

— Я пришел сюда не извиняться. Конечно же я тебя подозревал. Разве можно меня винить?

Нет, конечно нет. Как я могла его винить? Я и сама в себе сомневалась.

— Просто взять и отпустить тебя было бы оскорбительно, и я не посмел бы проявить к тебе такое неуважение. Угрозу я распознаю сразу. — Взгляд Лютера медленно двинулся вниз по моему телу, такой осязаемый, словно он и правда тщательно меня ощупал за все самые интимные места, как в тот день, когда искал у меня оружие. — А ты девушка исключительно опасная.

— Тогда зачем ты здесь, Лютер?

Он снова заглянул мне в глаза, открыл рот, но ничего не ответил.

Я могла лишить его жизни в считаные секунды. Одно движение кисти, и три дюйма фортосской стали рассекут самую важную для жизни артерию. Смерть будет страшная, мучительная, но быстрая. Такая быстрая, что даже целители-Потомки не спасут. На безлюдной тропе, по которой почти никто не ходит, его тело могут не найти несколько часов, а то и дней. К тому времени меня след простынет.

И все же…

Та сосредоточенность, с которой Лютер рассматривал меня, завороженный каждым моим движением, каждым моим вдохом. Жадность, с которой он все крепче сжимал меня, хотя я все равно не смогла бы вырваться из его мускулистых рук. Казалось, что, стоит мне моргнуть, его лицо оказывается ближе. Ближе. И ближе.

Я держала в руках его жизнь, но чувствовала себя скорее жертвой, чем хищницей.

— Если ты считаешь меня настолько опасной, — начала я, хриплым голосом выдавая больше, чем собиралась, — наверное, мне стоит устранить тебя сейчас, пока есть такая возможность. Убить тебя, прежде чем ты убьешь меня.

— Давай, — без малейших колебаний проговорил Лютер.

Он наклонил голову, насадившись на заточенное острие клинка, прежде чем я смогла этому помешать. У меня перехватило дыхание, когда струйка теплой жидкости потекла на пальцы.

Лютер даже не вздрогнул.

— Думаешь, я боюсь смерти? — шепнул он мне на ухо. — Каждый вдох для меня не дар, а, скорее, проклятье. Я живу взаймы дольше, чем ты можешь представить. Если в итоге судьба доберется до меня твоими руками, то конца прекраснее и быть не может.

Резкий тон Лютера бросал мне вызов, но за его словами пряталась острая боль; раненый зверь выл, желая быть увиденным.

— Давай, — повторил Лютер. — Убей меня, раз, по-твоему, я это заслужил. Но прежде окажи мне одну услугу.

Сердце Лютера билось у моей окровавленной руки, его пульс ускорился и сравнялся с моим.

— Услугу? — умудрилась спросить я, хотя густой туман путал мысли.

Не отстраняясь от кинжала, Лютер повернул голову и горячим дыханием обжег мне щеку, его губы очертили мой подбородок. Он посмотрел мне в глаза:

— Дай мне умереть, почувствовав вкус твоего поцелуя.

Наши губы встретились, и я пропала.

Растворилась в прикосновении его сильной, грубой руки, нежно обхватившей мое лицо. В том, как скользила его ладонь по моей спине, по бокам, по бедрам. В рокоте, который вибрировал у него в горле и доходил до меня сквозь кровь, блестевшую у меня на пальцах.

Растворилась в танце его языка, смаковавшего меня, как самый изысканный десерт, как последнюю трапезу умирающего.

Его бедро скользнуло между моими ногами, я почувствовала давление чего-то твердого.

И жадно изогнулась ему навстречу.

Я даже не понимала, что выронила кинжал, пока не обхватила Лютера руками, скользя по его телу, путаясь в его волосах. Хриплый стон сорвался с моих губ, подгоняя его; я спиной врезалась в каменную стену, когда он меня обнял.

Никогда прежде меня так не целовали. Мне даже в голову не приходило, что поцелуй может быть таким.

И это пугало сильнее, чем кинжал у горла.

От возбуждения, перемешанного со страхом, мои вены загорелись огнем. Я лихорадочно вспоминала тренировки, пытаясь вызвать в памяти подходящий урок о том, как бороться с врагом, перед которым не можешь устоять, но в сознании всплыла совсем другая фраза отца, бесполезная и пугающе безумная: «На самом деле я просто знал».

Не хочу признавать, какого труда мне стоило передвинуть ладони Лютеру на грудь и оттолкнуть его.

— Не представляю, кем вы меня считаете, — прохрипела я, стараясь собрать воедино гнев, разбившийся на мелкие осколки. — В Смертном городе полно женщин, которые с радостью раздвинут ноги перед богатым кавалером, но я не из их числа.

Большего отвращения Лютер не смог бы продемонстрировать при всем желании.

— Вот чем ты это считаешь? Настолько плохо обо мне думаешь?

По его лицу скользнуло что-то темное. Внимание я переключила с трудом — на кровавые следы у него на груди, предплечьях и подбородке, багряные подтеки от которых тянулись вдоль шрама.

— Откуда мне знать? — Я пожала плечами как ни в чем не бывало. Словно наш гребаный поцелуй ничего не значил. — Вы мне практически незнакомы. Настоящего себя вы мне никогда не показывали.

Лютер стоял противоестественно неподвижно. Последние осколки ледяной личины растаяли под действием гнева; его пламенная душа теперь полыхала красиво и пугающе бесконтрольно.

Догадка сразила меня, как удар под дых. Все это время я считала Лютера холодным как лед, бессердечным, слишком бездушным, чтобы по-настоящему что-то чувствовать.

А Лютер холодным никогда и не был. Лютер пылал.

Я глядела на него, словно смотрелась в самое кривое зеркало на свете. Я пряталась за фальшивой бравадой и едкими шуточками, в то время как щит Лютера был выкован из угрюмых взглядов и стиснутых зубов, но внутри мы ничем не отличались.

Внутри мы гремели прутьями клетки, запертые в плену жизни, которую мы не выбирали. Мы выли от неутолимой жажды большего. Мы мерили клетку шагами, мы строили планы, мы ждали.

Внутри мы горели.

— Знаешь, Дием, я много думал о тебе, гадая, здорово ты врешь или совершенно бездарно. И кажется, наконец нашел ответ. — Лютер прижал ладони к стене, заблокировав меня между своими руками. — Единственный человек, которому ты врешь умело, — это ты сама.

С раскаленным треском обломки гнева слились воедино.

— Да как ты смеешь?..

— Скажи, что не чувствуешь ее. — В глазах Лютера вспыхнули сапфировые искры, когда энергия вокруг каждого из нас запульсировала в одинаковом ритме. — Посмотри мне в глаза и скажи, что не чувствуешь мою магию.

Из ладоней Лютера не лилось ни намека на призрачный свет или мертвенную тень, но казалось, что я в них тону. Гул его магии был подобен замаху меча в темноте, зловещему шторму, который пока не виден, но уже ощущается в дуновениях ветра. Он был везде и нигде конкретно, пропитывал сам воздух, держал меня в тисках и тысячей рук ласкал кожу.

Голос у меня в груди заурчал, узнавая его.

— Давай, соври мне, — шепнул Лютер. — Ответ я уже знаю. Знаю, что ты чувствуешь мою силу. — Он поднял подбородок, и наши губы оказались очень-очень близко. — Потому что я чувствую твою.

Нет.

Нет!

Лютер ухмыльнулся:

— Ты такая же смертная, как я.

— Нет, — шепнула я. Возразила. Взревела. Взмолилась. — Ты ошибаешься. Ты… Ты ошибаешься.

— Дием, если ты боишься законов о размножении…

— Я не боюсь. Просто ты… ошибаешься. Ничего я не чувствую. И ты тоже.

Лютер отстранился настолько, чтобы встретить мой испуганный взгляд; я практически ощущала вкус его разочарования — кислый, как у давно испортившейся еды. Ссутулившись, он с тяжелым вздохом отступил и опустил руки.

— Что ж, если ты так желаешь, — проговорил он тихо. Грустно.

«Если ты так желаешь…»

Желала я очень много. Боги свидетели, очень-очень много. И получить это все я могла, лишь рискнув всеми и всем, что мне дорого. Лишь пожертвовав собой. Но как такому, как Лютер, это понять?

— Мне… Мне нужно идти, — пролепетала я. — Мои родные…

Лютер опустил голову:

— Погоди. Я не стану требовать от тебя исполнения договоренности с твоей матерью. Это наше с ней дело. Ты за нее не в ответе.

— Но мой брат…

— И он тоже не в ответе. Он может закончить учебу, я об этом позабочусь.

В груди защемило.

Мне следовало обрадоваться, услышав такое, а я… чувствовала себя сбитой с толку, слишком уязвимой и жестоко обнаженной. Губы Лютера украли всю мою уверенность, оставив лишь вопросы, на которые у меня не хватало мужества ответить.

Я не могла заставить себя уйти, да и магия Лютера меня не отпускала. Побеги его невероятной силы оплели мне конечности и замерли, будто хотели притянуть меня ближе, но сдерживались.

— Будь дворцовой целительницей, — сказал он резким голосом. — Займи место Моры. Не из-за матери и не из-за договоренности. А потому что я тебя прошу. Потому что мне нужно…

— Я больше не стану служить целительницей! — выпалила я.

Я поняла еще в ту секунду, когда увидела взрывы в окно своей кухни, но до сих пор не решалась это признать. Озвучив эти слова, я превратила их в настоящее решение. Окончательное и бесповоротное.

Лютер изменился в лице — теперь он выглядел так, как в мое первое утро во дворце, когда у него на руках Лили потеряла сознание.

— Что? Почему?

Я не могла объяснить Лютеру то, что не до конца понимала сама. Меня одолевало сожаление о нарушенных клятвах и участии в атаке Хранителей, но дело было не только в этом.

В душе словно что-то сдвинулось. Ветер поменял направление, толкая мои паруса по новому, неопределенному курсу. Как и зачем это происходит, я не знала, но остановить не могла.

Более того, я не хотела это останавливать.

— Так нужно. Для меня.

— Тогда… тогда мы вряд ли увидимся снова.

— Да, вряд ли, — согласилась я.

Лютер церемонно кивнул, выпрямляя спину. Его магия отступала — ее струйки очертили контуры моего лица, и ресницы затрепетали от ее нежного прикосновения. Она тепло льнула к моей коже, пока в самый последний момент не отпустила меня.

Я сделала шаг назад и, казалось, в первый раз за несколько минут глубоко вдохнула.

— Прощайте, принц, — шепнула я.

Лютер улыбнулся печальнейшей улыбкой на свете:

— Прощайте, мисс Беллатор.

Я развернулась и пошла прочь.

Лютер почти исчез из вида, когда его голос раздался снова.

— Ты ведь это тоже видела, да?

Я замерла, но не оглянулась.

— Вчера вечером, — продолжал Лютер. — Перед тем, как обрушилась крыша. Видение. Поле боя.

Я не могла пошевелиться — тело парализовало, мысли замерли от шока.

— Вдруг наша история еще не закончилась, Дием Беллатор? Вдруг это только начало?

Как и в видении, сладкая боль обожгла левую сторону груди. Я бездумно подняла ладонь и прижала к больному месту.

Немного поколебавшись, я оглянулась. Ладонь Лютера плашмя лежала под левым плечом, в глазах застыла мольба.

Я не могла дать Лютеру ответ, который ему наверняка хотелось услышать. Наши миры были слишком далеки, наши цели слишком тесно связаны со взаимным уничтожением. Если нам суждено встретиться на поле боя, то наверняка как врагам, а не как союзникам. Но один шаг навстречу я все-таки сделать могла. Потому что изначально не должна была вводить это оружие в игру.

— Во внешней стене вокруг дворцового сада брешь, — проговорила я. — Скрыта плющом в юго-восточном углу. Заделайте ее поскорее, лучше всего сегодня, если получится.

Лютер кивнул, в его взгляде снова появилась ярость.

Наконец я развернулась и побежала по длинной гравиевой дорожке в Смертный город. По тишине за спиной я понимала, что Лютер меня не преследует, но не могла избавиться от чувства, что его пронзительный взгляд безостановочно буравит мне затылок.