Искра вечного пламени

Глава 28

Свет.

Когда глаза открылись, вокруг оказалось так ярко, что голова тотчас закружилась. Тело потеряло способность ориентироваться и будто начало падать. Я стиснула простыни, когда мир накренился и дико закружился, сбивая меня с толку.

Пальцы скользнули по чьей-то коже. Реальность этого прикосновения привела меня в равновесие и замедляла падение, пока я не остановилась и перед глазами не предстала комната.

Я услышала дыхание, мерное и глубокое. И треск растопленного камина.

Стоило уловить треск горящего полена, как горло судорожно сжалось. На миг я опять оказалась на оружейном складе, нос и легкие забил зловонный дым, пока я беспомощно наблюдала, как вокруг меня смыкается огненный ад. Я снова вытянула пальцы, пока не коснулась чужой кожи, и паника отступила.

Я поморгала, чтобы улучшить видимость.

Я лежала на кровати. Большой, невероятно удобной, но незнакомой. Шелковистые простыни ласкали меня, как руки любовника, ничего похожего на старое грубое постельное белье у меня дома. Меня накрыли грудой пуховых одеял, голова покоилась на горе подушек.

Я обвела комнату взглядом. Просторная, но уютная, обставленная простой, но элегантной мебелью — такая мебель отчаянно старается казаться скромной, но с первого же взгляда на нее понятно, что она стоит небольшого состояния. Свод высокого каменного потолка удерживал многоярусную люстру из неярко светящихся сфер, а свет, ослепивший меня секунду назад, лился слева.

Я медленно повернула голову в ту сторону, и затекшие гудящие мышцы напряглись. Каскадные шторы из бордового шелка раздвинули, и за рядом арочных окон виднелся рассвет над окутанным туманом садом. На небе выделялись всполохи кремово-розового и дымчато-сиреневого, но именно ярко-оранжевое зарево окутывало комнату ослепительным сиянием.

Окутанный солнечным светом, в кресле с высокой спинкой развалился мужчина, склонив голову набок. Его веки были опущены, рот приоткрыт, грудь поднималась и опускалась в медленном ритме сна. Распущенные волосы цвета воронова крыла обрамляли лицо, в дремоте казавшееся еще более красивым: ночь сгладила все его острые углы. Лишь морщинка меж темными бровями намекала, что под бездвижным спокойствием что-то пульсирует.

Кресло он пододвинул вплотную к кровати, одну руку положил на одеяла так, что наши пальцы соприкасались. Раскрытая ладонь смотрела вверх, словно ожидая мою руку, совсем как в те последние секунды на оружейном складе.

Лютер.

Глаза принца открылись, и наши взгляды встретились. Какой-то миг выражение лица Лютера не менялось, и я удивилась его мягкости. Я никогда не видела Лютера таким. Я видела его злым, раздраженным и даже испуганным, о чем вспоминала с содроганием, но никогда таким… умиротворенным.

— Вы проснулись. — Лютер резко сел. Я ждала ледяного безразличия, к которому так привыкла, а он лишь нахмурился. — Как вы себя чувствуете?

Я заставила себя приподняться, покачала головой, чтобы навести порядок в мыслях, но мозги до сих пор вязли в тумане.

— Что случилось? Где я?

— Здание склада обрушилось, и вы…— Лютер сделал паузу, — лишились сознания. Я принес вас во дворец восстанавливаться.

В мыслях вспыхивали пугающие обрывки путаных воспоминаний. Взрывы, Хранители на дороге, мертвые стражи, пылающее здание, Перт…

— Перт, — прохрипела я. — Он как, ничего? Они выбрались? И тот, другой страж, он как?..

— Они оба выкарабкаются. Перта отправили в Фортос к армейскому целителю. Другой страж уже поправляется дома.

Кажется, я целую ночь задерживала дыхание, а теперь шумно выдохнула, снова рухнула на подушки и закрыла глаза, чувствуя, как облегчение разгоняет панику.

— Они выбрались, — пробормотала я.

— Да. Вашими стараниями.

Моими стараниями. Чувство вины звериной лапой надавило на грудь и сжало, острые когти вонзились мне в плоть.

— А другие — те, кто лежал на траве… Как они?..

— Кое-кого отправили в Фортос лечиться, но большинство смогли вернуться домой и теперь самоисцеляются. Кроме…

Кроме женщины-стража.

Я кивнула, выражая молчаливое понимание. Ее страшное, избитое тело мне не забыть никогда. Я не позволю себе его забыть.

— Мне очень жаль, — тихо проговорила я. — Очень жаль тех, кто не выжил.

Лютер не поймет, не сможет понять, как много для меня значат эти слова. Каким тяжелым камнем оборвавшиеся жизни будут лежать у меня на душе до конца моих дней.

Или, может, Лютер понимал. Я вспомнила сомнение, отпечатавшееся у него на лице вчера вечером, когда я только появилась у склада. Неужели он знал? Неужели подозревал?

Если так, Лютер этого больше не показывал. Он зевнул и сонно потер глаза. Длинные волосы взъерошились оттого, что он на них лежал; взгляд, обычно резкий и пронзительный, затуманился от сильной усталости.

— Вы всю ночь тут сидели? — спросила я.

— Да.

— Почему?

Лютер грустно на меня посмотрел, но не ответил.

Раздался пронзительный крик. Нечеловеческий, беспокойный и пугающе близкий, он своей силой заставил окна задрожать, а меня — вскочить.

— Что это было?

Лютер вздохнул и поднялся на ноги:

— Это Сора, гриверна короля Ультера. — Он подошел к окну и прислонился плечом к стене, глядя вверх. — Она все утро взбудораженная. Я беспокоился, что она разбудит вас своими выходками.

Я вспомнила невероятное создание, которое видела во время последних двух визитов во дворец. Сора и тогда казалась расстроенной.

— А она не взбудораженной бывает?

— Обычно она довольно послушная. Даже излишне. — Взгляд Лютера потеплел. — Бесконечное множество раз я пытался использовать ее для боевой подготовки Королевской Гварди, но, как бы ни задабривал Сору, она спит все учения напролет.

— Вы говорите о ней как о домашней зверюшке, а не как о совершенно жутком чудовище.

— Ну, Сора может и напасть. Проблема в том, что она слишком умная. Она чувствует чужие намерения, и фальшивые битвы ее не интересуют. Когда понимает, что противник по-настоящему не опасен, она, скорее, заберет угощение и полетит спать.

Я усмехнулась:

— В этом мы с Сорой похожи.

Лютер рассмеялся — рассмеялся! — и мне пришлось приводить себя в чувство, чтобы челюсть не отвисла.

Я наглядеться на него не могла. Поза расслабленная, почти ленивая. Полные губы изогнуты в улыбке; нежность при упоминании гриверны, от которой в уголках глаз появились морщинки. Свободные шерстяные брюки, чуть помявшаяся рубашка, застегнутая не до конца, так что обнажилось больше шрама, рассекающего его тело пополам. Вид у Лютера был непосредственный, беспечный, совершенно не подходящий бесчувственному наследнику трона, с которым была знакома я.

Кажется, я впервые видела Лютера — не Его Королевское Высочество принца Лютера Корбуа Люмносского, а просто Лютера — и не понимала, как к этому относиться.

Лютер перевел взгляд на меня, и я быстро потупилась, чувствуя, как пылают щеки.

— Почему Сора расстроена? — спросила я.

Беззаботности как не бывало — Лютер снова превратился в ледяного, непостижимого принца. Он выпрямился в полный рост и вернулся к кровати.

— Когда король умрет, Сора перейдет к новому хозяину. Подозреваю, она чувствует близость перемен.

— По-вашему, ей грустно?

— Дело немного в другом. — Лютер сделал паузу и обвел меня взглядом, похоже, не зная, стоит ли продолжать. — Она верно ему служит, но Сора и мой дядя никогда не были близки. Не так, как подобает гриверне и монарху.

— Так что же ее беспокоит?

— Гриверны чрезвычайно умны, имеют собственные взгляды и собственное мнение, но магия заставляет их повиноваться лишь королю. Думаю, она опасается необходимости служить непонятно кому с неясными намерениями.

Я стиснула зубы.

— Кажется, мы с Сорой похожи и в этом.

Лютер нахмурил брови, не понимая, о чем я.

— Соглашение, которое вы заключили, — напомнила я. — Пожизненная служба монарху. Обязательство моей матери, которое вместо нее согласилась выполнить я.

Лютер помрачнел и отвел взгляд.

Мы сидели в тишине так долго, что я почувствовала себя неловко. Фыркнув, я откинула одеяла. Лютер шагнул ко мне, поднял руку, чтобы остановить, но я проигнорировала его, свесила ноги с кровати и… замерла.

Хлопая глазами, я оглядела себя:

— Чьи это вещи?

— Ваша одежда сгорела. Я… моя кузина вас переодела. — Лютеру хватило ума хотя бы изобразить пристыженность. — Моя кузина… молодая женщина. Она вам помогла.

Память воскресила обрывок воспоминаний.

«Брюки. Она обычно носит брюки».

Лютер попросил свою кузину раздеть меня догола. Потом одеть. Хуже того, они меня явно выкупали — я не видела на себе ни следа грязи. Чистые, мягкие волосы ниспадали молочно-белыми волнами. Мне даже ногти выскребли и подпилили аккуратными овалами.

И меня в самом деле переодели в брюки. Элегантные, темнейшего синего цвета, из плотного эластичного материала, какой я никогда прежде не носила, еще и со слоем брони на бедрах, напомнившем мне форму Королевской Гвардии. Туника, размера на три больше нужного, свисала с моего голого плеча и источала тот же древесно-мускусный аромат, который я уловила ранее.

— Боль прошла?

Я резко подняла взгляд:

— Боль?

— Я не смог определить, насколько серьезно вы ранены. Собирался вызвать Мору, когда вы проснетесь.

— Ранена? — хмуро переспросила я.

Я поочередно согнула руки и ноги, задрала рукава, чтобы осмотреть предплечья, провела пальцами по лицу и по шее — ни повреждений, ни опухолей. Помимо небольшой разбитости и затекшей шеи, я чувствовала себя не хуже, чем наутро после сильной попойки.

— Кажется… кажется, я в порядке. Ночь я пережила, так что внутренние органы вряд ли повреждены. — Я беззлобно на него поглядела. — Знаете, смертным целителя нужно вызывать безотлагательно. Мы не такие, как вы, Потомки. Наши тела не всегда восстанавливаются только потому, что рана нас не убила.

Лютер странно на меня посмотрел:

— Вы на самом деле в это верите?

— Во что верю?

— Что вы не… — Лютер осекся, в его голосе зазвучала печаль, а в лице появилось что-то слишком похожее на жалость.

Неистовый гул наполнил голову — какофония шепота, воспоминаний, вопросов и обвинений. Я спрятала глаза от Лютера — заправляя тунику в брюки, я боролась с ненужными подозрениями, угрожавшими пробить старательно возведенные стены.

Закончив, я смущенно переступила с ноги на ногу:

— Мне пора домой. Отец уже, наверное, улицы прочесывает, разыскивая меня.

— Я отправил вашим родным сообщение.

Я замерла:

— Что-что вы сделали?

— Я подумал, что они будут волноваться, если вы не вернетесь, и поговорил с дворцовым курьером. Он сказал, что знает вашу семью. Я попросил его передать вашим родным, что вы в безопасности и переночуете во дворце.

Застонав, я потерла виски. Дворцовый курьер — отец Генри. Хуже того, что мой отец узнал о моей ночевке во дворце, было лишь то, что о моей ночевке во дворце узнал еще и Генри. Я даже не представляла, кто из них взбесится сильнее.

— Что-то не так? — спросил Лютер.

Я вздохнула и ссутулилась.

— Нет, это… это очень предусмотрительно с вашей стороны. Спасибо.

Я заметила свои сапоги, лежащие у кровати, но даже не шевельнулась, чтобы их взять. Внезапно мне расхотелось покидать дворец и встречаться с внешним миром.

Снова раздался пронзительный крик Соры. Лютер был прав: грусти в нем не слышалось, впрочем, как и тревоги. Ее протяжная трель звучала нетерпеливо, настойчиво.

— Пожалуйста, осмотрите короля, пока не ушли, — попросил Лютер. — С прошлой ночи он странно себя ведет.

Я замялась:

— Мне категорически нельзя…

— Даже провести быстрый осмотр?

— Я… У меня нет принадлежностей. И Мора, она не… Мне нельзя…

— Просто загляните к нему и скажите, стоит ли мне, по-вашему, послать за Морой. Хотя бы это сделаете?

Если скажу «нет», понадобится слишком многое объяснять. Объяснять, что мне запрещено навещать пациентов во дворце; что мне нельзя доверять пациентов-Потомков, особенно короля.

Я растянула губы в улыбке:

— Быстрый осмотр проведу.

Лютер дал мне минуту, чтобы я могла надеть сапоги и, к моему огромному удивлению, ножевой ремень, который он забрал у женщины-стража. Даже кинжал Брека оказался привязан к обычному месту у меня на голени. Я посмотрела на кинжал, гадая, не сам ли принц его туда прикрепил, и по ноге словно побежала горячая лава.

Я обдумывала массу колких комментариев о правилах ношения оружия во дворце, но Лютер смотрел на меня с такой спокойной искренностью и даже протягивал руку, чтобы поддержать, стоило мне пошатнуться, что не хотелось нарушить непринужденный мир, каким-то образом воцарившийся между нами. Я прошла за Лютером по коридору и через железную дверь королевских покоев, где двое стражей поклонились ему и зыркнули на меня, вне сомнений, вспоминая мой последний приснопамятный визит. Я растянула губы в приторной улыбке, хоть и без обычной едкости. Слишком эти стражи напоминали тех, кому я помогала минувшей ночью; тех, чьи душераздирающие стоны до сих пор звучали у меня в ушах.

Едва мы вошли, покои огласил пронзительный вопль Соры, теперь звеневший куда громче и ближе, чем раньше.

Мой взгляд упал на дальнюю стену с рядом широких арок. Во время моего прошлого визита двери в проемах были закрыты, а сегодня оказались распахнуты. Газовые занавески трепетали на утреннем ветерке, а за ними мелькали оперенные крылья и мощное, покрытое шерстью тело, развалившееся на каменной террасе.

— Это?..

Лютер проследил за моим взглядом и кивнул:

— У Соры насест на террасе, чтобы монарх всегда имел к ней доступ, на случай, если она понадобится.

Словно услышав свое имя, гриверна просунула свою шипастую драконью голову за тонкие занавески. При виде меня черные щелки-зрачки расширились.

Почти неосознанно я направилась к ней, влекомая той же странной тягой, что прежде. Ноздри гриверны раздулись, когда она вытянула шею и обнюхала меня. Моя рука поднялась к ее морде, клыкастая пасть открылась с глухим рыком и…

— Нет, Дием! — Лютер бросился ко мне и крепко обхватил руками талию.

Не размыкая тисков, он повернул меня, вклинившись между мной и гриверной.

— Не надо, — предупредил он меня, слегка запыхавшись. — Если нападет, лишь король сможет приказать ей остановиться.

Я хотела возразить, но слова растворились под судорожной хваткой его рук, под теплом его кожи, под внезапной близостью его лица к моему и под отчаянием в его чертах. Точно так же он смотрел на меня, когда обваливалась крыша оружейного склада, — словно мог потерять нечто важное. Нечто ценнее того, что он или я были способны осознать в полной мере.

Лютер ослабил хватку, но меня не выпустил.

— Блаженный Клан! — выругался он, вглядываясь мне в лицо загоревшимися глазами. — Вы что, вообще ничего не боитесь?

Я очень даже боялась того, как пылали мои нервные окончания; как кровь приливала ко всем многочисленным точкам соприкосновения наших тел.

А еще сильнее я боялась того, что не могла уговорить себя отстраниться.

Через плечо Лютера я посмотрела на гриверну, золотой взгляд которой упал на спину принца — туда, как я внезапно догадалась, где мои руки цеплялись на него так же крепко, как его руки за меня.

Чудовище наклонило голову набок, и негромкое урчание, доносившееся из его горла, прозвучало чуть ли не обвиняюще.

Я наскребла достаточно самоконтроля, чтобы вырваться из объятий Лютера. Лицо пылало, я не могла смотреть в глаза ни принцу, ни гриверне.

Король Ультер выглядел практически так же, как во время моего предыдущего визита, — неподвижно и мирно лежал под высоким балдахином своей кровати. По привычке я взяла инициативу в свои руки — решительно шагнула к пациенту, едва не споткнувшись о Лютера, который остановился преклонить колени в знак уважения. Я поймала себя на том, что неловко копирую его, хотя заметила тень улыбки на склоненном лице Лютера.

— Извините, — буркнула я. — Формальные приветствия обычно не слишком волнуют моих бесчувственных пациентов.

— Знаете, протокол существует не просто так, — отозвался Лютер, когда мы оба поднялись. — Он проводит границу между ролью находящегося на государственной службе и личностью того, кто на ней находится. Он помогает понять, что Его Величество король Ультер Люмносский и Ультер Корбуа, дядя, брат и друг — два совершенно разных человека. Это не просто — как же вы выразились вчера ночью? — «вычурный говно-титул».

Я зыркнула на него:

— Продолжайте себя убеждать, ваше высочество.

— Трудно поверить, как непривычно мне слышать от вас такое обращение, — пробормотал Лютер, заставив меня громко, от души рассмеяться. От моего смеха принц напрягся, в его лице вспыхнуло что-то нечитаемое.

Я подошла к королю и присела на край его кровати, наблюдая, с каким трудом, судорожными рывками, поднимается и опускается его грудь. Теперь, приблизившись, я со страхом отметила, насколько ухудшилось состояние короля — кожа посерела и истончилась, тело периодически дергалось от спазмов.

Я осторожно прижала ладонь к его щеке и с досадой обнаружила, что она холодная и липкая вопреки сильному теплу покоев, освещенных пламенем камина. Прикосновение к сонной артерии подтвердило, что пульс слабый, словно каждый удар сердце выдавало с большой неохотой.

— Все почти кончено? — тихо спросил Лютер.

Я кивнула:

— Думаю, да. Хотелось бы чем-то вас обнадежить, но мы с Морой практически ничем не сможем ему помочь.

Лютер подошел к другой стороне кровати и сел к королю. Он прижал ладонь к дядиной груди и уставился на него с не вполне понятной мне тревогой.

— Вы были близки? — спросила я.

— Это… непростой вопрос.

Лютер стиснул зубы, и на лицо легла обычная каменная маска. В любой другой день я проворчала бы под нос, что так обрывать неприятные разговоры грубо, и сдалась.

Но сегодня его панцирь казался скорее стеклянным, чем стальным. Если смотреть достаточно долго и достаточно глубоко, если сосредоточить внимание не на притворном безразличии, которое он излучает, а на спрятанной за тенями правде…

Я накрыла ладонью ладонь принца, лежащую на груди у короля.

— Расскажите, — настойчиво попросила я.

Лютер немного раздвинул и согнул пальцы, и мои легли между ними; наши руки скорее переплелись, чем соприкоснулись.

— Мои дядя и отец были довольно близки, — медленно начал Лютер. — Когда Ультер стал королем, отец посвятил себя его правлению. Меня даже назвали в его честь. Но потом… ситуация изменилась. — На лбу у Лютера залегла складка. — Дядя взял меня под свое крыло, когда я был совсем мал. Он стал мне отцом больше, чем мужчина, который меня зачал. Это принесло разлад в нашу семью, но никогда не отпугивало Ультера. Пожалуй, он был единственным человеком в королевстве, который не мог получить от меня никакой выгоды, но относился ко мне лучше всех остальных.

Маска стоика держалась на Лютере крепко, но голос пронизывало душераздирающее одиночество. Я поняла, что быть наследником трона — значит держаться обособленно и вечно думать, сколько в любых отношениях искренности, а сколько желания застолбить себе положение с расчетом на будущую выгоду.

— Но? — настойчиво спросила я.

— Но… мы соглашались не во всем.

Я ждала продолжения, но на сей раз его слова иссякли, оставив тревожное, сумрачное выражение на лице. Большой палец Лютера скользил по моей кисти, и я гадала, понимает ли Лютер, что делает.

— После его смерти корона перейдет к вам?

— Это неизвестно.

— Но все думают, что к вам, да? Она переходит к самому могущественному из Потомков, а это и есть вы?

— Наше могущество не так легко оценить.

Я закатила глаза:

— Лютер, я никчемная, ни над чем не властная смертная, можете избавить меня от ложной скромности.

Принц снова засмеялся, его пальцы сжали мою кисть.

— Да, ожидается, что корона перейдет ко мне.

Представить Лютера на завидном месте своего дяди было несложно. Он уже держался с авторитетностью монарха и мог не говорить ни слова, требуя подчинения одним своим представительным видом. А в гневе был однозначно страшен. Не верилось, что многим хватит смелости — или дурости — рисковать, вызывая его ярость.

Разумеется, исключая присутствующую здесь меня.

Но добротой Лютер тоже обладал, как ни претило мне это признавать. Он ни разу не наказал меня за дерзость, а к целителям относился с бо́льшим уважением, чем любой другой Потомок. Он даже предложил направить помощь нуждающимся семьям Смертного города, но я отвергла его предложение из мелочного желания досадить, о чем сейчас вспоминала, сгорая от стыда.

— А каким королем собираетесь стать вы? — спросила я. — Таким, как Ультер?

Лютер слегка наклонил голову набок:

— Вы считаете его плохим королем?

Я сильно прикусила язык. Пожалуй, лучше не разражаться тирадой об ужасах политики короля Ультера в присутствии человека, только что назвавшего его вторым отцом.

Я пожала плечами:

— Не забывайте, я ничтожная, ни над чем не властная смертная. Что я могу знать о мире королей?

— Ответьте мне, — попросил Лютер, копируя мою недавнюю настойчивость.

Его пальцы обхватили мои, и на сей раз не было сомнений в том, что это сделано нарочно.

— Будьте честны, — велел он.

Мой вздох мало чем отличался от стона. Ужасная затея, за которую я почти наверняка поплачусь жизнью. Но в глазах Лютера читались совершенно неподдельный интерес и готовность слушать, порожденная искренним любопытством, а не желанием обвинить. Да и вдруг я больше никогда не получу возможность высказать все будущему королю Люмноса?

— Он совершал плохие поступки, — наконец проговорила я. — Принимал плохие законы.

— Например?

Я переступила с ноги на ногу:

— Законы, которые вредят детям.

— Законы о размножении, — предположил Лютер.

Я кивнула.

— По-вашему, те законы нужно отменить?

— По-моему, ни один ребенок не должен умирать из-за того, кто его родители.

— Даже если такой ценой мы можем сохранить наше королевство сильным?

— Если гибель невинных — цена, которую мы готовы заплатить, то мы не заслуживаем права быть сильными.

Лютер ничего не ответил, хотя в глазах у него загорелся голубой огонек. В воцарившейся тишине мы оба снова переключили внимание на короля.

Вопреки моему отношению к Ультеру, его приближающаяся смерть затронула чувствительную струнку в моей душе. Я стала гадать, есть ли у него дети или внуки. Сидят ли они когда-нибудь с ним, как сейчас я. Обнимают ли они его, ждут ли с тревогой боли, которая нахлынет после его ухода. Способны ли жестокие сердца Потомков на такие чувства?

Я вырвала ладонь из руки Лютера, стараясь не думать о том, какого колоссального волевого усилия потребовало это простое действие. Пальцам тут же стало слишком холодно, слишком одиноко, и я нашла им занятие — убрала волосы королю с глаз и поправила край ночной сорочки там, где ткань сбилась и врезалась ему в кожу.

— В последнее время вы не приходили во дворец вместе с Морой, — проговорил Лютер.

— Я брала перерыв.

— Почему?

Я изогнула бровь:

— Нужно напоминать, что случилось во время моего последнего визита во дворец?

— Справедливое замечание. Приказам вы следуете поразительно плохо.

— Спасибо, — сказала я сухо.

Лютер улыбнулся:

— Зато хорошо выполняете свою работу.

Щеки залились румянцем ложной скромности, и я с презрением подумала, что могла создать впечатление девицы слишком застенчивой, чтобы знать свои достоинства. Застенчивостью я не страдала совершенно и прекрасно знала, что я хорошая целительница. Я просто не заслуживала быть хорошей целительницей.

— Так и есть, — настаивал Лютер. — Я видел, как вы успокоили мою сестру, когда ей было страшно, и как вы рассмешили моих маленьких кузенов, когда им было больно. Вы отнеслись к ним по-доброму вопреки невежливости их матерей. — Принц кивнул на своего дядю. — Я вижу, как вы сейчас осматриваете короля, притом что его не любите. Почти каждый ваш визит во дворец мои стражи вас задирали, а вы отчитали меня за то, что я ранил их. Вы попытались с боем прорваться в горящее здание, чтобы спасти их.

Я отвернулась, не в силах вынести уважения, с которым Лютер на меня смотрел, — совсем как Генри в день, когда я выкрала документы из дома Бенеттов.

В день, когда я обрекла погибших вчера Потомков на их участь.

Лютер вытянул шею, пытаясь перехватить мой взгляд.

— По-моему, у вас редкий дар видеть внутренний облик людей, а не только внешний.

— Если бы вы знали меня лучше, то, наверное, думали бы иначе, — тихо сказала я. Ничего больше я раскрыть ему не осмеливалась.

Возникла долгая пауза, во время которой Лютер не сводил с меня внимательных глаз.

— Дием… во время вашего последнего визита сюда, в день, когда вы убежали из этих покоев… Что вы искали на самом деле?

Плечи напряглись, но я заставила руки продолжать двигаться, а лицо — принять безразличное выражение.

— Я же объясняла вам, что оставила сумку в фойе.

— Вы выполняли задание Хранителей?

Кровь застыла у меня в жилах.

— Мне известно, кто они, — продолжал Лютер. — Знать, что происходит в этом королевстве, — мой долг, а они действуют не так скрытно, как им хочется думать.

Я медленно подняла голову и посмотрела Лютеру в глаза. Волосы у меня на затылке встали дыбом: из его взгляда исчезла вся мягкость, осталась лишь жестокая, непоколебимая неподвижность. Разговор принимал опасный оборот.

— И мне доподлинно известно, что нападение на склад — их рук дело.

Смертельно опасный поворот.

Казалось, воздух в покоях взорвется, стоит проскочить искре, поэтому я стиснула зубы и задала вопрос, который терзал мое сердце с того рокового полудня.

— Где моя мать? — процедила я.

Лютер невесело рассмеялся:

— А я гадал, когда вы решитесь спросить меня об этом.

— Что вы с ней сделали? — прошипела я.

— Я ничего с ней не делал, — ответил он, судя по тону, едва не оскорбленный моим обвинением. — Что вы искали во дворце?

Градус эмоций поднялся, поэтому, сжимая руки в кулаки, поднялась и я.

— Не пытайтесь отрицать! В день, когда пропала моя мать, я видела, как вы с ней ругались. Я знаю, что она грозила предать огласке какой-то ваш секрет, и вы сказали…

Лютер прищурился:

— Так вы не знаете, что это за секрет?

— А если бы знала, вы и меня заставили бы исчезнуть?

В глазах Лютера полыхнуло что-то темное. Он стремительно обошел кровать и двинулся на меня. Моя рука метнулась к висящему на боку кинжалу, и я, попятившись, врезалась в большой деревянный комод.

Лютер остановился и поднял ладони:

— Уверяю вас, между вашей матерью и мной ничего не произошло, о каких бы ужасах вы ни думали.

— А что произошло?

Лютер смотрел на меня, беззвучно двигая челюстью.

— Что произошло, Лютер?! — Теперь я едва не орала.

В дверь покоев громко постучали.

— Войдите! — рявкнул Лютер, по-прежнему глядя мне в глаза.

Вошли два стража, оба настороженно поглядывали на меня. Один приблизился к Лютеру и что-то шепнул ему на ухо. Тот тихо выругался, повернулся к стражу, и они перекинулись парой неслышных мне фраз.

Лютер двинулся к двери, второй страж последовал за ним.

— Мне нужно решить один вопрос. Ждите здесь. На этот раз никуда не убегайте. Вам ясно, мисс Беллатор?

Мисс Беллатор. По какой-то причине это меня уязвило.

— Вы оставите меня наедине с королем? — спросила я.

Два стража смотрели на Лютера с изумлением, будто собирались задать ему тот же вопрос.

— Я оказываю вам доверие. Не заставляйте меня об этом пожалеть.

Дверь захлопнулась, оставив меня и мои кинжалы наедине с королем Люмноса.