Из жизни Потапова

Олег

Генерального увезли в просторной медицинской «Чайке». Медленно, словно крадучись, огромный лимузин прошел по институтскому двору. Каждая колдобина под неосторожным колесом была опасна для раненого болью сердца Лугового. Медленная «скорая помощь»… Во всех шести этажах у раскрытых окон стояли люди. Потапов смотрел, как закрываются железные ворота… Да, Сереженька! Когда теперь здесь тебя увидим?.. Рядом стоял Олег — во дворе их было лишь двое, и невольно Потапов положил руку ему на плечо.

Но вдруг почувствовал, что Олегу это неприятно. Он посмотрел в глаза своему другу. Олег спокойно и вроде изучающе ответил на его взгляд.

— Что, Сан Саныч, остались мы без Генерального?..

Отчего-то и Потапову стало неприятно. Отчего? От взгляда, от слов?.. Но он ясно почувствовал, что его руке сейчас совсем не место на Олеговом плече. И убрать было неловко!

— Ты что хотел сказать, Олег?

— После… Я к тебе через часик загляну. Ты будешь на месте?

Как хорошо, оказывается, быть заместителем, а не Генеральным. Сколько холода и сколько забот сразу обрушилось на Потапова. Он ничего еще не сделал и даже не был до конца уверен, назначат ли его на место Лугового. Просто сидел в своем кабинете, подперев щеку рукой, но уже отчетливо понял, насколько это сложно — быть не Потаповым, а Луговым.

Кажется: зам, Генеральный — одна всего ступенька. Но теперь, когда он чувствовал на плечах тяжесть всего института, всей системы институтской, ее жесточайшей завязанности в общем организме промышленности и страны, он ясно понял: нет, не одна ступенька, пропасть — вот что их разделяло!

Зазвонил телефон.

— Зайду? — спросил Олег.

— Конечно!

Что за краткость такая?.. Тут же вспомнился разговор во дворе, когда провожали «скорую». Непонятный он был. И неприятный… И тут Потапов совершенно непреложно вдруг уяснил себе, что их двое. Двое замов. С совершенно одинаковыми правами.

Формально, конечно, с одинаковыми… Для себя-то Потапов всегда знал, что именно он действительно заместитель Генерального: Олег все-таки не ученый, это и Луговой преотлично понимал.

И участок у Потапова ответственный… У Олега тоже ответственный, но у Потапова-то поответственней — это бесспорно!

А для Олега — тоже бесспорно?..

Странно, он подумал, откуда у меня вообще эти мысли. Откуда они взялись? Всего лишь один не совсем понятный взгляд, пяток мимоходом брошенных слов — и мне уже достаточно? Нелепость!

Но знал, что не ошибается. Всего полтора часа: «Привет, Олежище». Всего час назад эта рука лежала на его плече. И все-таки Потапов знал, что не ошибается.

Ему стало неприятно, словно он уличал себя в чем-то… «Привет, Олежище»… Но ведь я не ошибаюсь.

Подожди. Неужели тебе действительно так уж важно занять сейчас место Генерального? Ну, допустим, будет Олег — и что? Не хватает тебе своей работы? Сядешь в кресло Лугового, «Нос» уж тогда окончательно прости-прощай, это ясно как апельсин.

Нет, он вовсе не жаждал быть Генеральным. Скорее, он вынужден был занять место Лугового, потому что — ну не Олегу же его оставлять!

«Нос» «Носом», дела делами. А судьба всей огромной пирамиды предприятий, на самой вершине которой находится их институт, она, конечно, неизмеримо важней! Олег неплохой мужик, отличный администратор. Своим участком руководит — справляется. Но что тут говорить, это ясно: контора не для Олега.

Значит, для тебя?

Лишь на секунду он остановился в мыслях своих и произнес как давно решенное: да, для меня, если Сережи нет, то для меня!

И так сказав, он успокоился, словно убедил в этом уже и Олега. Словно их разговор уже состоялся и закончился благополучно… Да господи боже мой! Весьма вероятно, это все чистой воды мои фантазии. Просто фантазии. Олег и не собирается, не претендует… Кстати, что-то долго он не идет…

Зазвонил телефон. Но не внутренний, а городской… Звонила Лена, секретарша Генерального.

— Ну, в общем, положили, сделали кардиограмму… — и замолчала. И Потапов молчал. Не хотелось ему каркать проклятое слово… Раз и два треснули неизвестно откуда заползшие в кабель разряды.

— Лен?..

Открылась дверь, вошел Олег, сел на один из стульев, что рядком стояли у дальней стены.

— Ленуль! Ну ты говори, елки-палки.

— В общем, подозревают.

— Инфаркт? — все же она заставила его произнести!.. Зашипело, треснуло еще два или три разряда.

— Я сегодня тогда уж не вернусь, ладно? — сказала она. Интонация была чисто дружеская. И в то же время она отпрашивалась у него, у человека, который должен был занять место Лугового.

— Конечно, Лен. До завтра…

Олег, чуть прищурившись, внимательно смотрел на него. Наверное, он понял, что Лена отпрашивается, и понял, почему она отпрашивается именно у Потапова. Олег такие штуки просчитывает элементарно… Нет, не ошибся Потапов. Будет у них разговор. А как его вести, не знал.

Сереженька ты, Сереженька! Вот тебе и второй инфаркт! Так не к месту сейчас было им с Олегом делить власть. Просто посидеть бы и помолчать… Вынуть пачку сигарет, закурить, бросить ее через стол Олегу: «Такие дела, старик!»

Нет, не выходит. На этот раз Олег сидел не в своем обычном «фирменном» кресле, в котором всегда сидел, приходя к Потапову, а далеко у стены. И дележка, которая им предстояла, была не частным делом двух наследников. Луговой выбыл месяца на три, на четыре — срок!

Может и совсем не вернуться: дела инфарктные неисповедимы!

Тянулось молчание… Да зачем ему все прямо сегодня-то понадобилось, думал Потапов. И знал зачем. Институту необходим Генеральный. Завтра, в крайнем случае послезавтра их вызовут в министерство — Потапова и Олега. Ну и, конечно, еще Стаханова… Значит, надо иметь какую-то общую точку зрения.

Но хоть ты убей не мог Потапов говорить сейчас об этих делах. И потому как за спасение он уцепился за мысль о министерстве: в конце концов им решать-то (а там, между прочим, люди тоже понимают что к чему). И сразу успокоился. Смотрел на Олега и ждал, когда тот начнет… Ну же! Звонила Лена — справься, что там у Генерального… Как раз это самое Олег и сделал. Потапов ответил все как знал: про подозрение, про номер палаты и третий этаж.

Далее произошла пауза. Олег готовился начать главное и, видно, думал, что Потапов как-то ему поможет. Но Потапов просто ждал. И Олег, пожалуй, был этим несколько обижен.

— Ну так что, Сан Саныч, поговорим?

Потапов чуть заметно пожал плечами: мол, давай, если тебе действительно так уж неймется.

— Мы с тобой друзья, Сан Саныч? Или уже нет?

И снова Потапов ответил ему тем же жестом. Во до каких вопросов дожили, и всего за два часа. Что твои акселераты!

— Мы с тобой друзья, — утвердительно произнес Олег. — И партнеры по общему делу. Это сейчас важнее, согласен?

Нет, не согласен! Но он сказал:

— Продолжай.

— Ты ведь знаешь, о чем я собираюсь с тобой говорить. — Олег подождал секунду, не скажет ли что-нибудь Потапов. — И ты, я полагаю, тоже думал об этом. И, между прочим, мог бы сам завести со мной этот разговор… Ну или уж по крайней мере не сидеть сейчас с лицом освистанной примадонны!

— Тебе кажется, Олежек…

— Перестань, Сан Саныч. И не делай вид, что обижаешься. Пойми: сейчас это совершенно неуместное занятая. Мы говорим о деле!

— «Обижаться», Олег, слишком кисейное слово. И, по-моему, оно мало подходит для наших отношений. Удивлен — это да. В частности, удивлен твоей поспешностью…

— Удивлен? Ну пусть будет удивлен. Не в терминах дело… А поспешность… Ты что, разве не прикидывал, кто останется во главе конторы? Даже обязательно думал! Только ты уверен, что останешься именно ты, вот тебе и не надо со мной ни встречаться, ни разговаривать.

— Решаем в конце концов не ты и не я…

— Ну правильно… Я и говорю: ты просто уверен, что останешься во главе конторы, и уверен, что министерство тебя поддержит. А я не уверен ни в том, что останусь за Генерального, ни в том, что министерство меня поддержит. Поэтому я здесь. — Олег остановился на секунду. — И просьба моя такова. Я хочу, Сан Саныч, чтобы ты, сам ты, поддержал мою кандидатуру и у Стаханова в парткоме и в министерстве. Извини, я говорю сейчас вещи, которые те приняты. Но я играю с тобой в открытую именно потому, что мы друзья. Как видишь, я этого не забыл отнюдь!

— Я тебя не совсем понимаю, Олег.

— Только не делай из меня человека, который собирается греть руки на тяжелом положении Лужка… Ты отлично знаешь, как я к нему отношусь.

Да, он знал это: почтение, полная непререкаемость авторитета. И даже время от времени: «Мы, соратники Сергея Николаевича…», хотя Олег и Луговой были как минимум одногодками…

К удивлению Потапова, сам Лужок такие высказывания не то чтобы приветствовал, но по крайней мере и активно против них не выступал. Размышляя об этом, Потапов лишь пожимал плечами: в конце концов великий человек имеет право на мелкие слабости.

— Ты отлично знаешь, как я к нему отношусь… — говорил Олег, и б этом месте Потапов кивнул — Но сейчас Сережи нет… Нету, ясно! И для нас обоих, что ты там ни говори, это шанс… Спокойно! Брось ты, Сан Саныч, раздувать ноздри! Я как раз против того, чтобы мы занимались ловлей шансов. Мы не на бегах и не на ринге. И тем более не в темной подворотне.

Потапов мог только усмехнуться сердито и мотнуть головой.

— Я тебе скажу даже больше… Я тебе, кстати, все говорю начистоту, это ты отмалчиваешься и хмыкаешь!.. Я тебе скажу больше: локти, зубы и вообще методы игры без правил я не применяю не из-за нашей с тобой благородной дружбы, а прежде всего из уважения к Луговому. Из-за того, что у его дела, у его института должен быть настоящий руководитель.

— И по всему по этому ты предлагаешь мне поддерживать твою кандидатуру — так, что ли?

— Да!

Признаться, Потапов просто не представлял, что ему делать. Какая-то трагикомедия… на постном масле! Он и сердился на Олега, но ему было неловко: в глаза объяснять человеку, что ты, мол, глупее, поэтому начальником должен быть я?

— Видишь ли, Олег…

— Только прошу тебя, только ты не мучайся с идеей, что ты такой у нас удивительный ученый, а я нет. Допустим, я даже согласен. Но согласись и ты: я лучше умею руководить людьми, чем ты… Занимайся наукой, я полностью за. «Нос» — пожалуйста «Нос». «Рот» — пожалуйста «Рот». Полный карт-бланш! А руководство — не тобой, конечно, с этим ты сам сладишь — руководство оставь мне.

— Да пойми, человек! Руководим-то не обувным магазином!

— Поверь… понимаю, — сказал Олег с расстановкой.

— Не сердись… И пойми, старик…

Олег поднялся:

— Я, Сан Саныч, с некоторых пор не сержусь. Поскольку человек, как и все во Вселенной, есть явление природы.

— Что? — удивился Потапов.

— Явление природы, говорю. Как снег, как дождь, — неожиданно охотно пояснил Олег. — Ты же на дождь не станешь сердиться, что он тебя намочил… Просто надо иметь зонт! — Он уже взялся за ручку двери, как бы собираясь уходить, но не ушел, обернулся… Это был, конечно, всего лишь психологический прием. — А такой зонт против тебя я имею.

Так неудобно и неприятно стало Потапову. Он сказал не с обидой, а скорее с удивлением:

— Олежек! Да неужели ты меня пугаешь?

— Ты опять не понял, Сан Саныч. Я тебя всего лишь предупреждаю. Как товарищ товарища. Ты ведь знаешь, я уже давно не болтун. И вот говорю тебе: у меня есть против Потапова Александра Александровича мощное наступательное оружие.

— Слушай, оружейник. Ну допустим, оно у тебя даже есть. Допустим. Давай рассмотрим ситуацию чисто теоретически. Неужели ты в самом деле думаешь, что будешь руководить конторой лучше? Ведь нет же, не думаешь ты так. А между тем пять минут назад распинался в любви к институту и Лужку!

— Просто задача поставлена тобой некорректно. Абсолютной истины, как ты знаешь, не существует. Поэтому верна та идея, которую исповедуешь ты сам.

— Хреновая у тебя, родной, философия! И по этому поводу могу сказать вот что. Для здоровья всего полезнее чистая совесть! Так что береги здоровьице.

— Договорились. Только не забудь: я предупреждал.

Потапов кивнул, что, мол, двигай, милый. Все с тобой, увы, ясно.

— Стало быть?..

— Будь здоров, Олег.

Давай, работа, наваливайся! Не хотелось ему помнить об этих делах, да помнилось!

Минут пятнадцать он заставлял себя: работай, работай! Потом затянул омут… Работа, говорят, дураков любит. Только она умных дураков любит, уж поверьте. А глупым она не дается… Потапову же давалась!

Вышло, что обедать сегодня некогда. Ему принесли из буфета бутерброды и пару стаканов чая. И вынырнул он на поверхность жизни где-то в начале пятого. Достал его звонок по городскому… Естественно, за эти часы ему звонило немало народу. Он и сам звонил. Но этот звонок — Потапов знал наверное — оборвет мысли и оставит их спутанным клубком. Ищи потом кончики!

— Здравствуй, мамусь, — он сказал. — Ну как твое здоровье?

— Да ничего… — и голос обиженно оборвался. Это значило, что Потапов не звонил ей дня три или четыре.

— Ты у врача была, ма?

— Была. Причем еще позавчера.

— Ну и что врач, мам? — сказал Потапов виновато.

— Да все пока то же… — ответила она веско. И за этим «то же» он должен был прочувствовать (чисто мамино словечко)… прочувствовать, что ей уже семьдесят пять, что сердце ее по-прежнему находится в состоянии мерцательной аритмии и улучшений быть не может, что в моче обнаружены следы белка. И что отец, между прочим, хоть и храбрится, делает себе два раза в день уколы инсулина.

Потапову нечего было ответить. Потому что все это была сущая правда, та самая абсолютная истина, существование которой отрицал Олег.

Но так бесконечно влюблена в него была мать, что уже через несколько минут она забывала свои обиды на невнимательного сына.

— Ну а что у тебя, Сашенька? Как твоя командировка? Что ж ты матери никогда ничего не расскажешь!

Начиналась самая трудная часть разговора. Дело в том, что три дня назад он уже рассказывал ей о командировке, об Элке, о «Носе», о Танюле и Луговом. Но мама слушала его рассказ опять как последние новости. Раньше когда-то Потапов обижался, считал, что она невнимательна к нему, что только делает вид, а сама пропускает все мимо ушей.

На самом деле ей было интересно слушать одно и то же о нем и два, и три, и четыре раза! И Потапов, давя в себе раздражение и неловкость, рассказывал опять. И если он что-нибудь для экономии времени пропускал, она его останавливала: «А вот, кажется, тебя тут Луговой-то похвалил?»

Обычно в такие моменты Потапов раздражался.

— Ну зачем же я тебе снова рассказываю, если ты знаешь!

Она выдерживала обидчивую паузу и начинала его упрекать («Что ж, тебе с матерью и поговорить не о чем!») или, как она выражалась, спускала все на тормозах («Ладно уж тебе, сыночка, я же мать…»)

Сегодня Потапов добросовестно рассказал ей свои дела. И даже прибавил несколько побочных новостей. Он разговаривал, всем своим видом выказывая неторопливость. Он ведь был виноват перед нею.

И еще была одна причина — инфаркт Лугового (о котором он, конечно, не обмолвился ни словом). Потапов слышал, какой в самом деле старенький голос у его мамы.

И сейчас (так странно это!), по чести сказать, ему не хотелось разговаривать с мамой. Да и дел было по горло. Да и день склеился не в ту, как говорится, степь… И все же он разговаривал — со старанием, с сыновней прилежностью.

Он разговаривал как бы про запас…

Так они говорили, наверное, не меньше минут двадцати. Под конец мама сказала обычную свою фразу:

— Ну что ж. Не буду тебя задерживать…

Она всегда казалась Потапову обидной, эта фраза. Словно мама хотела ему сказать: «Отбыл номер — и на том спасибо». Обычно он отвечал ей:

— Зачем ты так говоришь, мам?..

Или, когда мог сдержаться, еще на несколько слов продлевал разговор, чтобы окончить обычным прощанием.

На этот раз он ничего не сказал ей. И тогда она сама предложила:

— Может, с отцом поговоришь немного?

— Не, мамусь, у меня тут люди…

— Ну что ж, — опять сказала она. — Не буду тебя задерживать.

Он снова сдержался. Молча подождал, пока она первая положит трубку.

Потом с досадой на себя он выкурил подряд две сигареты, делая все время несуразно глубокие затяжки, которые сейчас останутся как бы незаметны, а под конец дня отзовутся головной болью и вялостью.

Придвинул листы с расчетами и сразу понял по тупому и упрямому внутреннему протесту, что в данный момент у него ни черта не выйдет! Ладно… К счастью, имелось и другое — всяческие бумажки: на подпись, на утверждение, на отрицание. В общем, можно было заняться администрированием, «олегизированием»…

Кстати, а что же он такое против тебя затевает? Знать это было бы не худо. Не худо бы знать, раз уж они должны схлестнуться.

И так и эдак Потапов прикинул расстановку дружеских и вражеских сил в институте. Но вряд ли кто мог бы ему здесь пригодиться. Они всю жизнь выступали с Олегом единым, что называется, фронтом. Да и как могло бить иначе — два зама, приятели, преферансисты и тому подобное.

Ладно, сказал он себе, коли уж вспомнили о преферансе, попробуем решить задачу с другого конца — изнутри. Золотое правило преферанса гласит: начиная игру, не считай взятки, которые берешь, считай — которые отдаешь!

Тщательно, как только мог, он исследовал себя за последние месяцы… И не увидел грехов. Скорее наоборот: удача последнее время его прямо-таки преследовала! Ну допустим, решения он принимал с определенной — и не маленькой! — степенью риска. А зато какая экономия времени! Министерство рисковых дел не любит — верно. Да ведь и министерству хорошо, когда быстро.

В общем, уверен был в себе Потапов… Хотя, конечно, кой-что, может, и подзабыл: какие-нибудь там грешки столетней давности. Но это уж, простите, за истечением срока давности суду не подлежит. А если кто начнет копаться, то… то очень уж он будет похож на обычного интригана и клеветника. Критику же от клеветы у них, слава богу, отличить умеют. И сам Стаханов прежде всего!..

Стаханов Борис Парфеныч. Покамест он секретарь парткома, в конторе будет чистота и порядок — честность и объективность.

А ничего иного Потапову и желать не надо. При таких условиях он всегда будет прав!