Из жизни Потапова

Обед с начальством

Когда он проснулся, солнышко уже встало. Потапов лежал, закинув руки за голову, — такая типичнейшая поза никуда не спешащего человека. Он лежал и глядел, как у потолка, в дуновении не ощущаемого отсюда ветра, тяжело колышется одинокая и толстая от старости паутина.

А за окном опять было тихо и погоже, словно природа извинялась за ненастное начало весны… Тут его удивило кое-что… Лампа была погашена… А может, перегорела?.. И стул как-то странно был отодвинут в сторону.

Потапов поднялся. Бумажки его лежали совершенно в том же виде, что он оставил. Он придвинул стул как было — как удобно сидеть. А лампа перегорела, да и все. И подумав так, включил лампу. Она бледно засветила навстречу утреннему солнцу. И странно сделалось Потапову. Он представил себе, как кто-то поднимается сюда, а он, Потапов, спит в углу, словно пьяный, и лампа горит на столе.

Тихо ступая босыми ногами, он сошел по лестнице вниз. Что-то неуловимо здесь изменилось… И запах папиросного дыма… Он тихо открыл дверь в Севину комнату. И так остался стоять на пороге.

Они оба лежали — Сева и Маша. Лежали, тесно прижавшись друг к другу. Было в их позе что-то почти истерическое, какой-то надрыв. В то же время лица их были спокойны, даже безмятежны, какие бывают у заснувших усталых любовников. Во всем Севкином обличий чувствовалась легкость, сейчас никто бы не дал ему тридцати трех лет. Какое там — двадцать, ну, может быть, двадцать два или три… Маша была прекрасна. Это сразу становилось понятно, с единого взгляда. Она была красивей Элки и Вали, красивей всех женщин, каких Потапов когда-нибудь видел!

Он тихо и быстро прикрыл дверь, вышел на террасу. Увиденное стояло перед глазами… Наваждение! Он снова вспомнил, как они лежат, боясь хоть на секундочку отпустить друг друга.

И понял Потапов, что никто и никогда в жизни не станет его любить так, как вот эта прекрасная и неверная Маша любит Севу… А зато… зато у меня есть «Нос». И еще у меня есть письмо от Вали… Так он поспешно крикнул себе, словно спасаясь от чего-то.

Но письмо это… Чем дольше лежало оно в потаповском кармане, тем труднее было его открыть. Последние пять дней Потапов его и вовсе не доставал.

А зато я сегодня гений, понятно вам? Да, гений! Ну так радуйся же, чудак-человек!.. Но не чувствовал радости. Облегчение — да, но это и все.

Нет уж, ни черта подобного, ты будешь радоваться, будешь, как миленький будешь! — сказал себе Потапов. Он вывел велосипед, пришпорил его как следует: а ну пошел, а ну быстрей, конь, к магазину!

И совершенно не учел, сколько сейчас времени.

— Надо же, как запыхался, — сказала продавщица. — Что, не можешь терпеть?

— Не могу! — ответил Потапов весело.

— Ничего-ничего, потерпишь, — сказала продавщица, — потерпишь до одиннадцати, будь уверен.

Ведь даст, подумал Потапов, душу вымотает, а потом даст. Чего бы ей сказать такое? И начал плести историю про друга с Кольского полуострова, у которого самолет и которого надо проводить… Оригинальное изобретение. А главное, очень новое…

— Что ж ты такой нескладный? — продавщица покачала головой. — Уж сказал бы честно, что дай, мол, Наташа, опохмелиться. И то бы лучше подействовало.

— Дай мне, Наташенька-спасительница. Дай ты мне, пожалуйста, опохмелиться.

Продавщица повернула к нему удивленное лицо:

— Я ж тебе сказала, с одиннадцати… Такой интеллигентный, думала. Всегда: здрасьте, спасибо. Думала: ну прямо научный работник. А он — пожалуйста: дай, Наташа, опохмелиться! — Продавщица и сердилась и смеялась одновременно. И оба эти занятия делала от чистого сердца.

— Вот же шут тебя знает, что за баба! — сказал Потапов. — Про товарища толкую — не верит. Опохмелиться — опять ей плохо… Ну товарищ, ты понимаешь, у-ез-жа-ет!

— Опохмелиться! Уж врал бы одно.

— Ну подумай сама, шампанским кто-нибудь опохмеляется?

Продавщица была, видно, озадачена.

— А вам… — она запнулась на секунду. — А вам чего ни дай, все хорошо. Лишь бы выпить.

Потапов протянул ей деньги.

— Только за рубль восемьдесят две нету, имей в виду!

— Да шампанского мне, пару бутылок! — засмеялся Потапов.

— Чего? Правда, что ль, друг? — изумилась продавщица.

— Ну, врать я тебе стану…

Он улыбнулся ей и ушел. И всю дорогу до дому улыбался, вспоминая их разговор. А слоистый утренний воздух летел ему навстречу.

С черного хода и по возможности тихо он пробрался на кухню. Достал стаканы. Заглянул в холодильник — столько еды он уже давненько не видел.

Он пожарил яичницу. Жуть, конечно: шампанское с яичницей! А что поделаешь, делать-то все равно нечего! Подрезал вареной колбасы. Отнес все на террасу. Ну теперь уж пора будить. Опять представил, как они там спят. Да кто же посмеет их будить?! Яичница стыла катастрофически!

Но ему везло в тот день. Дверь открылась, и на террасу вышла Маша в синем, довольно легкомысленном халатике. Потапов невольно покраснел. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Причем Маша удивленно. Наконец она улыбнулась, давая понять, что пора бы ему произнести обычные утренние слова.

Однако язык Потапова сделался свинцовым.

Но ему везло в тот день! Почти тотчас вслед за Машей на террасу вышел Сева. Он тихонечко отодвинул Машу и пошел к Потапову. Сразу и безоговорочно было понятно, что Сева рад его видеть.

— Привет, Робинзон! Смотрю, совсем тут рехнулся. Ты что, вчера у нас… того?..

— Уже месяц в рот не брал!

— Ну понятно. — Севка кивнул на стол. — Шампанское на завтрак. В девять утра!

Маша засмеялась.

— Кончайте вы, борцы за нравственность. Я кой-какую работенку кончил. Я сегодня гений.

— О! — сказал Сева. — И выражаешься прямо как Блок.

— Почему Блок?

— А это же его крылатая фраза. Когда закончил «Двенадцать», то в дневнике написал: «Сегодня я гений».

Однако Потапову сейчас не хотелось ни на Блока походить, ни на кого другого. Он крикнул:

— Граждане, яичница стынет! Машенька! — и стал открывать бутылку.

— Неужели правда будем пить? — удивился Сева.

— Конечно, будем! — ответила Маша.

Потапов невольно засмеялся: она была все-таки восхитительная женщина. Но состоять при ней Севкой… Минуй меня чаша сия!

Уселись за низенький, в сущности говоря, журнальный столик. И так весело им было есть яичницу и вареную колбасу. И запивать это шампанским. Стрельнув, пробка отлетела на дорожку, в зеленую траву. Ах, как весело им было сидеть, как непринужденно…

— Ну что, Сан Саныч. За тебя. За твой осуществленный гений!

— Простите мою нескромность. — Потапов улыбнулся. — Машенька, простите вдвойне. Вынужден этот тост принять.

Они чокнулись.

— А чего все же ты придумал, Саш?

Потапов лишь безнадежно махнул рукой.

— Чего? Долго объяснять? — спросил Сева с оттенком агрессивности. — Ну понятно! Ты меня можешь читать, обсуждать, хвалить, ругать — по своему усмотрению. А я тебе должен верить на слово… Объясните мне, господа хорошие, почему все понимают в футболе и литературе — особенно в детской? Все решительно!

Маша на протяжении его тирады рассеянно смотрела в сад. Потапов же в это время ел. Нет, ел — это слишком слабо сказано! Мгновенно исчезла яичница, колбаса. Маша подложила ему еще со сковородки. А потом и Севину порцию, к которой тот не притронулся…

Вдруг Сева быстро вынул из кармана клочок бумаги и ручку. И остановился:

— Да нет, не стоит… Так не забудется. Роман я, Сан Саныч, собираюсь писать. Про тебя!

Потапов неловко проглотил последний, но все такой же вкусный кусок яичницы.

— Про тебя, про тебя! — сказал Сева с шутливой мстительностью. — И про Марью-искусницу и про Текстильный.

— Про что? — Маша подняла бровь.

— Да неважно…

— А ты разве это все знаешь? — спросил Потапов.

— А я все напишу про себя. А вам скажу, что про вас. — Здесь надо бы улыбнуться, но Сева почему-то не улыбнулся.

Маша, как бы вспомнив, тронула его за рукав:

— Слушай, мы совсем с ума сошли, да?.. Мы же должны Саше сказать, что…

Валя, сразу подумал Потапов.

— Вам звонила…

Валя!

— …секретарь вашего… ну, в общем, начальника. Она нигде вас не могла доискаться. И потом, видимо, через Эллу, — Маша сделала выразительную паузу, — узнала наш телефон…

Итак, Ленуля его отыскивала по Севиным координатам. Что там опять стряслось?

— А она не говорила, что за срочность такая?

— Вам, кажется, сегодня надо в город? — Они встретились взглядами, и Потапов кивнул. — За вами сюда пришлют машину!

Она снова посмотрела на него. И Потапов рассмеялся. Теперь ему стали понятны ее взгляды. Ну да: это же весьма и весьма престижно, когда за тобой на дачу присылают машину. И Маша хотела понять, рассмотреть, что такого особенного в Потапове, почему за ним пришлют машину. А он сидит на чужой старенькой даче и питается геркулесом. Что все-таки ошибка — машина или геркулес? Или между этими двумя вещами есть какая-то естественная связь? Теперь ведь все такие оригинальные…

— А почему вы засмеялись? — Она смотрела на него уже с напряжением.

— Машенька, простите сумасшедшего! Это я совершенно не про то… А она не говорила, во сколько эта машина придет?

— В половине первого.

Потапов машинально выпил несколько глотков и потом с запоздалой поспешностью отставил стакан: явится на комиссию, а от него несет как из винной бочки — хорош!

Вообще он вдруг застопорился в своем веселье: комиссия ждала его, и надо было хотя бы отчасти подготовиться, хотя бы подумать, как оно там будет все происходить. И зачем Луговой заставил Ленулю обзвонить пол-Москвы, разыскать адрес берлоги, в которой скрывается Потапов?.. Заседание в два. Так у них заведено издавна: до обеда работаем, а уж после обеда — ладно, позаседаем.

Лужок посылает за ним машину, чтобы… Чтобы что?.. Потапов приезжает к часу, то есть к обеду, то есть на виду у всего института. Затем, по всей вероятности, они вместе идут обедать. А там, в их директорской столовой, явно будут и члены комиссии. Официально Сереже Николаевичу за Потапова заступаться неловко, поскольку он как бы и за себя тогда заступается. Но показать, что, мол, танки мои стоят у Потапова за спиной — это он сделает.

До чего сразу жить-то легче! Потапов резко встал. Сева и Маша остались где-то внизу — его семьей, его уютными домашними заботами, которые могут подождать. Сейчас ему надо было думать о предстоящем сражении. Радостная тревога охватила Потапова. Хотелось наверх, сесть одному и все обдумать.

И неудобно. Сам же зазвал людей на торжественный завтрак.

— Ну так что? Двинул? — сказал Сева. И это было удивительно, как он почувствовал состояние Потапова и тотчас постарался выручить его.

— Правда, пойду. Надо малость расставить в голове шахматные фигуры…

— Важная научная тайна? — спросил Сева с улыбкой. — Нам не понять?

Потапову очень хотелось пожать ему руку. Но, конечно, это было нельзя, этого и сам Сева не одобрил бы, что еще за телячьи нежности! И не глянув даже, он быстро ушел.

А Сережа действовал по полной программе!

Без десяти двенадцать у линялого Севкиного забора остановилась «Волга». И это была не просто одна из институтских «Волг», это была персональная машина Генерального конструктора.

Иван Григорьевич Баринов, персональный шофер этой персональной машины, сделав на старомодный лад прогазовочку, заглушил мотор, вылез, пошел по дорожке к даче — сам на вид никак не менее замминистра. Он ничуть не сомневался, что идет правильно и через минуту увидит Потапова.

— Здравствуйте, здравствуйте, Александр Александрович! Давненько вас не видел. Как поживаете?

Старая лиса! Все-то ты знаешь: и как я поживаю и как мне по шеям давали.

— Поживаю слава богу… Чайку на дорожку не желаете?

— Спасибо, нет, — ответил он твердо и тут же пояснил: — Сергей Николаевич просили быть несколько ранее часу. Поедемте, если вас ничего не задерживает.

Он так всю жизнь говорил — будто по печатному тексту. С оксфордскими обертонами, как шутил Олег. Имена и отчества выговаривал всегда полностью, будто на панихиде. Никаких Михалычей, Санычей для него не существовало. Только — Михайлович, Николаевич, Александрович и так далее. Удавиться можно было от тоски. Особенно при частом общении. Луговой, однако, этого почему-то не замечал и принимал своего Баринова в любых дозах.

Сева и Маша пошли проводить Потапова до калитки. Иван Григорьевич не замечал их. Он не признавал никакого другого деления на свете, кроме деления на простых и начальников. Причем его начальники (Лужок, Потапов, Стаханов, Олег… но главное, конечно, Сережа?) были ответственней и солидней других начальников — так он самоутверждался. Был он одинок и ни жены, ни семьи, кажется, никогда не имел.

Он открыл калитку, чтобы пропустить Потапова, а затем пройти самому. Но Потапов взглядом пригласил Машу, за нею и Сева прошел, за Севой Потапов: А уж потом Иван Григорьевич. На лице его, однако, не отразилось и блика: раз «оне» так считают, значит, пусть так и будет, — начальство… Впрочем, Потапову было сейчас не до этого.

— Ну… покедова, Сев…

Он ведь так Севе ничего и не рассказал.

— Тот случай, когда надо говорить ни пуха ни пера?

Потапов кивнул.

— Когда приедешь? В принципе-то ключ где обычно…

— Если я не приеду, то дам телеграмму.

— А я… — Он, видно, хотел сказать что-то хорошее Потапову на прощанье. — А мне за очерки про Текстильный премию дали!

И тут Потапов не выдержал, быстро обнял Севу и быстро сел в машину. Опомнился, уже плюхнувшись на заднее сиденье:

— Машенька! До свидания и большое вам спасибо!

Григорьич, который понимал толк в таких вещах, сейчас же газанул, и «Волга» покатила прочь…

Когда сидишь рядом с шофером, то почти обязательно начинается разговор. У Григорьича же всегда садились Сзади. Так было заведено Луговым, который в машине любил молчать. Он вообще до разговоров был не большой охотник.

Словом, теперь Потапов на заднем сиденье остался как бы сам с собой… Промелькнул магазин, станция с прицеленным в небо шлагбаумом, пустынная железная дорога.

Вот и кончилось, подумал Потапов. А что именно, он точно и сам не знал, не мог сказать словами. Он сидел, засунув руки в карманы, глубоко задумавшись. Машина между тем вырвалась на трассу и полетела навстречу Москве.

Ну вот, а теперь пора… Он вынул из кармана Валино письмо. За те десять дней, что оно прошуршало в его пиджачном кармане, письмо заметно истерлось по углам и сделалось еще тоньше, примялось. Почему-то Потапов не испытывал сейчас радости. Он лишь знал, что должен это сделать, и сделал — очень осторожно надорвал конверт по краю, вынул сложенный вдвое листок, показавшийся отчего-то на редкость белым. Он был вполовину того, каким обычно пользуются машинистки. И все Валины слова легко уместились на одной его стороне.

«Здравствуйте, Александр Александрович! Я получила Ваше письмо, за которое спасибо. Я все читаю его и думаю, что же Вам ответить. Но самое главное — я очень и очень рада, что Вы сделали открытие. Хочу пожелать Вам самого большого успеха. Крепко Вас целую на прощанье. Валя». И внизу, отдельно от всего письма, стояла приписка: «Скоро выхожу замуж».

Знал ли ты, Потапов, что будет именно так? Не отвечай, молчи. Но слишком уж долго ты не открывал этого конверта. Тогда чего же теперь спохватился расстраиваться?

Он вставил листок обратно в конверт, а конверт отправил на место, в боковой карман пиджака. За окном бежали разномастные дома какого-то подмосковного городишка. А потом опять начались поля, зеленые от весны. Огромными прыжками улетали назад одноногие столбы.

На все это и на другое, что неслось им навстречу, Потапов смотрел с невероятным равнодушием. Он не испытывал сейчас ни горечи, ни досады, ни ревности. Одно только сильнейшее разочарование. Машина затормозила у светофора, где в широкую реку их шоссе втекала другая речка, помельче. Потапову с необыкновенной остротой захотелось вылезти из машины и пойти куда-нибудь прочь. Он приоткрыл дверцу и сразу захлопнул ее. Иван Григорьевич обернулся.

— Зеленый дали, — сказал Потапов.

Шофер кивнул, и машина снова поехала. Никуда выйти он не мог. Была работа, был Луговой, который доверял, надеялся. Было еще много всего, и в том числе совесть, партийный билет, дисциплина. А то, что там у него творилось в душе, было лишь фоном его работы. Явлением природы, которое происходило за плотно закрытыми окнами. Приходилось быть деловитым и хладнокровным. Только вот сделаться веселым он себе приказать не мог. Он сидел не шевелясь, все так же засунув руки в карманы. И голова его (когда-то залихватски черная в контраст с синими глазами, а теперь почти сплошь седая) была низко опущена.

Машина между тем уже пробегала последние прединститутские улицы. Давненько тут не был Потапов. В другое время он бы глядел по сторонам и волновался, но теперь сидел, ничего не замечая. Пропустил он и тот важный момент, когда машина остановилась перед тяжелыми воротами и коротко, требовательно гуднула. Стальные ворота сейчас же разъехались.

Машина стала посреди двора, на самом виду. На самом народе, который уже тянулся в столовую. Потапов все сидел.

— Приехали! Александр Александрович!

И Потапов очнулся. Отставить настроения! Вышел из машины, улыбнулся — в общем, никому и в то же время всем — своему институту. Затем он наклонился в раскрытое окошко к Ивану Григорьевичу, словно давал какие-то распоряжения. На самом деле он всего лишь сказал:

— Спасибо большое, Григорьич. Отлично доехали.

А Григорьич, возможно включенный в игру самим Лужком, эдак значительно наклонил голову: мол, вас понял, будет исполнено!

Он пошел совершенно уверенной походкой. С ним здоровались, ему уступали дорогу. Ему, наверное, оборачивались вслед… Нет. Без всяких «наверное» — ему оборачивались вслед! Все знали, что он запорол испытания. Да, он их запорол. И отправлен был в отпуск, в ссылку. И кое-что (большой привет от Ленули!) просочилось об Олеге. И даже, видимо, кое-что об Элке…

«Как человек грохнулся, с какого пьедестала!» Это доброхоты говорили злорадные, которые всегда существовали на белом свете, во все времена и во всех учреждениях.

Но теперь, выходит, что-то странное произошло! Вот он явился такой загадочно-уверенный… Ну допустим, половина — это наигранное, допустим. А вторая половина? И потом эта всему институту известная «Волга»…

Но больше, конечно, было тех, кто здоровался с ним от чистого сердца. Потому что его любили, Потапова: мужик толковый, честный. Хотя он и не был так называемым добряком. Но тот, кто поумнее, наверное, понимал, что на его должности добрым быть невозможно. Когда раз за разом решаешь судьбы миллионов рублей и тысяч людей, в такой ситуации точность — вот твоя высшая доброта.

Ленуля встретила его лучезарной улыбкой, Ленуля одна из тех, кто действительно был ему рад. Они расцеловались.

— У себя? — спросил Потапов.

— Прежде чем войти в кабинет директора, постучите плиткой шоколада по столу секретарши!

Это была чистой воды шестнадцатая полоса «Литературки». Но Потапов рассмеялся со всей возможной чистосердечностью. Вот и его моральная шоколадка. Лена осталась довольна.

И потом наконец произошла главная встреча! Потапов остановился у длинного стола, за которым в положенные часы рассаживались члены директората. А Луговой сидел за своим столом, в своем тронном кресле. Прошла секунда, две, три. Они как бы рассматривали друг друга. Затем Луговой поднялся. И стало заметно, что он еще малость погрузнел и седины поприбавилось. И даже сквозь санаторский загар было видно, что выглядит он не сказать, что блестяще.

Неожиданно эту самую фразу вслух произнес именно Луговой. Он пошел к Потапову, как обычно несколько по-утиному переваливаясь, сказал:

— Что-то выглядишь ты не блестяще…

— Так ведь… — Потапов развел руками, — ковырялся.

— Ладно, сойдешь и так. Здорово! — Они обнялись. — Ну давай рассказывай. — Они сидели за директорским столом не друг против друга, а рядом, как любил Луговой. — Да ты чего это? Кури! Я пока еще на инвалидность не собираюсь.

— Бросил я…

— Вот как! — Луговой удивленно мотнул головой. — А я смотрю, чего-то от тебя табаком не пахнет… — Он нахмурил лоб. — Ну а я тоже, естественно, бросил… Естественно… И надолго ты решил бросить?

Потапов пожал плечами.

— А я, наверно, навсегда… Поработать еще хочу, понимаешь?

Потапов не знал, что тут ответить, лишь махнул рукой, мол, будет тебе…

— Да нет, я… все в норме… Тут я с одним человеком лежал. Так он говорит, что инфаркт не болезнь, а факт биографии. А у меня это уже второй… факт… Ну все, все! Сейчас пойдем обедать. Надеюсь, ты голодный?

Потапов в ответ неопределенно дернул плечом.

— Надо, понял? Это надо! Надо, чтобы ты был голодный. Надо, чтоб пришли, порубали, пошутили. — И добавил уже мягче: — Ну ты все сам понимаешь.

Потапов кивнул.

— Теперь так, — продолжал Генеральный, — на комиссии помалкивай. Только заключительное слово. Придумал, что говорить?

— Ну, в общем…

— Надо, чтоб знал!

— Да я знаю! — И в эту секунду он окончательно решил, о чем будет говорить. И в эту же секунду ни с того ни с сего Валино письмо встало перед глазами. И до того грустно сделалось Потапову! Не замечая себя, он опустил голову, закусил губу.

— Ну хватит, ладно. — Луговой положил ему руку на плечо. — Знаю, что знаешь, и знаю, что скажешь как надо. Пощады от них, конечно, за просто так не жди. Но и они пусть на наш летальный исход не надеются. Согласен?

Потапов кивнул.

— Тогда пошли обедать. — Луговой встал. — Так… погоди-ка. Больше нам поговорить один на один не придется. Так что говори сейчас… Нечего? Так-так-так! И поговорить тебе с начальством не о чем! — Он улыбнулся.