Из жизни Потапова

Чем пахнет угар?

Два сорок — вот сколько тянутся иностранные двухсерийные, слегка усовершенствованные прокатом фильмы. Дома таким образом он оказался только в половине одиннадцатого. Ввалился, и уже не было сил впадать в отчаяние. Повесил плащ, шляпу (решил следить за собой) надел тапочки. Есть не хотелось — перед сеансом наглотался бутербродов с фантой. Ну так спать.

И понял, что для этого надо будет идти в спальню… Только давай без нервов… Взял газеты, вынутые по пути из ящика, прямо в прихожей сел на подзеркальник… Откуда-то из «Советского спорта» выпорхнул листок — то, что у Гоголя называлось «осьмушкой бумаги».

«Здравствуй, Саша! — прочитал Потапов и сразу узнал Севкин почерк. — Пишу эту записку, чтобы не заходить к тебе. Наследницей всего, что останется после меня, объявляю свою жену Марию Георгиевну Граматчикову. Я буду лежать на даче. Сам туда не входи. Только с милиционером». И сантиметр отступя: «Сева».

Казалось, он должен был бы вскочить, уже бежать вниз через ступени… Но несколько крохотных мгновений Потапов просидел на неудобном подзеркальнике, чувствуя спиной и затылком гладкий холод зеркала, думая о Севе. Не о том, как попытается спасти его, а о самом Севе. Всегда Потапову казалось, будто бы он знал Севу. А выходит, не знал совсем. «Я буду лежать на даче». Он представил себе, как Сева писал эту фразу… Кстати, хорошо известным Потапову дешевым «паркером» с железным колпачком… И что бы там вы ни говорили о глупом поведении самоубийц, для этого прежде всего необходимо мужество. Ведь когда газеты достают? По утрам. Значит, Сева рассчитывал, что у него… вся ночь впереди!

Вот о чем подумал Потапов, пока сердце его ударилось десять или пятнадцать раз…

Таксист спокойно ждал, опершись тяжелыми руками о руль, пока пассажир скажет адрес.

— Едем за город, шеф!

Он очень ясно представлял, какой придется ему сейчас выдержать бой…

— Можно, — сказал таксист.

— Только скорей!.. С меня причитается!

— Ну это уж… — таксист кивнул. Потапов даже улыбнулся.

Они вырвались из-под недреманного ока городских светофоров и мчались теперь по шоссе, залитому пыльным, как бы лунным светом «дневных» фонарей. И Потапов вдруг подумал, что это ведь то самое шоссе, по которому они ехали с Элкой в дом творчества. Он вспомнил, как серой и желтой кинолентой летели назад придорожные снега. Элка сидела, чуть привалившись к нему, и тоже смотрела в окно… Вот так, товарищ дорогой… Плохо! Но в холодной даче Севка сейчас глотал ядовитый порошок, или взводил курки охотничьего ружья, или прилаживал веревку на вбитом в потолок толстом гвозде.

Это было бредом, невероятной ерундой. Но все-таки не большей, чем Элка, сидящая в чужой комнате на краю чужой кровати. И чтоб не видеть ее, Потапов закрыл глаза. Он услышал неслышимый прежде мотор и услышал, как колеса на бегу ударяются о вмятые в асфальт камешки.

И так долго сидел он, слушая эти звуки и видя, как перед закрытыми его глазами проплывают какие-то зеленые, и черные, и желтые пятна.

— Вот он, поворот на Костино, — сказал таксист. — Дальше куда?

— Прямо, — сказал Потапов. — Нам надо к станции. — Он был тут однажды. Еще зимой, когда жили в доме творчества. Помнил заборчик какой-то линялый. И дальше вроде бугор, что ли… Но это все перед самой дачей… А! Ясно: от станции они сперва шли по шоссейке.

— Только помедленней, пожалуйста.

— А чего такое?

— Дорогу надо сообразить.

— А вы вообще-то здесь бывали?

Они проехали станцию, но дальше ни одного знакомого дома, дерева, любой хотя бы какой-нибудь зацепки — ничего не попадалось!

— Остановитесь!

— Приехали?

— Когда приедем, скажу!

Он вылез из машины и увидел слева в длинно уходящей вперед улице группу высоких косматых сосен, которые выделялись на фоне чуть более светлого неба… И вспомнил Севино лицо. Вечер. Он читает Элке рассказ о соснах, а Потапов сидит в стороне и тоже слушает. Что-то там: «В самом конце нашей улицы…» И дальше: «вековые косматые сосны». Отсюда Потапову и слово пришло: косматые!

Впрочем, это могла быть какая-нибудь их гипербола, метафора. Особенно у Севы! Но делать-то нечего! Надо рисковать.

— Короче, налево сворачиваем, шеф!

Они проехали буквально три дома, и Потапов закричал:

— Стоп! Ну-ка на этот заборчик посветите!

Он самый — облезлый зеленый забор! Вот и приехали. Сердце бухнуло, остановилось и снова пошло вперед тяжелыми ровными ударами.

Калитка была не заперта, он пошел по садовой дорожке, слева и справа стояли кусты, тонко и пронзительно пахло смородиновым листом. И этот запах и приятная мягкость живой земли под ногами так не вязались с тем, что сейчас предстояло увидеть Потапову…

Он поднялся на крыльцо. И снова оказалось не заперто. Он вошел, сейчас же в лицо ему ударил жаркий и душный, словно банный, воздух. Откуда-то из очень старых времен ему пришла фраза: «Угаром пахнет». Химик, он лучше других знал, что угарный газ CO не пахнет… И все же пахло! Деревенские отлично умели понимать этот опасный дух… «Угаром пахнет!» Теперь те же самые слова сказала Потапову его память.

— Сева, ты здесь?

Тишина… Лишь в глубине дачи что-то словно светилось — розовато-белым, ровным таким отсветом. Он сделал несколько шагов и увидел раскрытую настежь печную дверцу. Печь буквально набита была темно-красными кусками каменного угля. Странная картина. Но совсем не зловещая, а скорее красивая. По угольям то пробегал серый пепел, то они привспыхивали опять.

— Се-ва! Где ты?

Угли снова вспыхнули, и Потапов нашел наконец выключатель… Загорелась лампочка — все было серым и сизым от дыма. И когда Потапов увидел это, стал лучше работать его все еще простуженный нос. Потапов почувствовал густой сероводородный и еще какой-то там, но тоже тяжелый запах. Труба в печи была закрыта, и гарь шла прямо в комнаты… Неожиданно Потапов почувствовал, что ему трудно дышать. Или это было чисто психологическое?

Наугад он толкнул какую-то дверь… Ему открылась крохотная комнатка, что-то вроде чулана. У стены, занимая почти все пространство, стоял широченный диван. На нем подушка и стираное байковое одеяло с голубоватыми белками по краю… Он здесь лежал, Сева, может быть, минуту назад… Нестерпимая вонь душила Потапова. Тяжело шагнув, он распахнул окно. Под ногой жалобно звякнул и разбился стакан. Машинально Потапов наклонился, поднял пустую аптечную упаковку, прочитал синие буковки: димедрол.

Ему наконец стал понятен странный способ Севкиного самоубийства. Выпить полкило этих таблеток и уснуть. И для верности еще надышаться угарным газом…

— Сева! Севка!

Никто не ответил. В окне высоко над голыми березами висели звезды. Они были очень чисты, отмытые весной… Туда ли надеялся улететь бедный Севка?

Вдруг Потапов услышал совершенно невозможный в это время и в этих обстоятельствах звук. Неуклюже угнувшись, он вылез в окно, прыгнул, попав ногами в какую-то клумбу. И в желтоватом реденьком свете, прилетавшем из дома, увидел Севу, который, как-то странно качаясь, пилил на козлах толстенное бревно.

— Сева! — Потапов потряс его за плечи.

— Мне спать нельзя, — невнятно сказал Сева. — Я снотворной дряни наглотался.

Потом сел на землю и уснул. А рука его все держалась за ручку пилы.

Потапов взвалил Севу на плечо, отнес на террасу… Куда девать-то его? Временно сгрузил на пол.

Сева лежал недвижимо и бесформенно. Потапов вошел в дом, стал открывать все встреченные окна. Открывались они с треском и скрипом — со вкусом, потому что соскучились за длинные зимние полгода быть все запертыми да запертыми! Свежий ночной воздух лился в дом, и гарь слабела.

Потапов отодвинул печную заслонку, закрыл дверцу. Вскоре из печи послышалось умиротворенное сопение и гул добротной тяги. Секунду он послушал этот звук — вспомнилось что-то далекое такое, из детства… как бы и совсем не вспомнилось!

Прямо у печки на железной допотопной вешалке висели старые шубы, пальто, телогрейки — выкидывать вроде жалко, а в Москве держать негде и незачем. И вот они оседают на дачах. Их и здесь надевают раз-два за сезон. И они висят — воспоминания о прошедших днях и модах.

Сейчас Потапов сгреб их все, вытащил на террасу, разложил как умел ровно, вкатил на эту постель Севу, прикрыл его сверху парочкой каких-то исчезнувших из природы коверкотов или драпов, сунул под голову телогрейку…

— Ты понимаешь, я потерял смысл работы! — вдруг довольно внятно сказал Сева. — Да, из-за тебя!..

Но совсем не Потапову он это говорил…

Так странно было стоять на чужой террасе, в темноте чужого дачного поселка. Он приехал сюда, чтобы спасти своего товарища — самоубийцу. А самоубийца пилил дрова!

Он сел на невысокий барьерчик террасы, вздохнул глубоко… Мысль о сигарете казалась совершенно дикой.

Сколько времени сейчас было? Наверное, что-то около двенадцати — он тут же обнаружил, что забыл часы дома: имелась у него такая неизвестно откуда взявшаяся привычка — прийти и сразу снять часы. Он подумал, что можно определить время по звездам. Но представления не имел, как это делается. Он был совершенно вне времени и одинок.

Но в весеннем саду!

Он чувствовал, что за спиною у него стоит боль. И надо много мужества, чтобы не оборачиваться… Да, мужества! Не оборачиваться и идти вперед… А куда это вперед, подумал Потапов, зачем?

«Я потерял смысл работы…» — так Сева сказал. А разве я потерял смысл работы? — спросил себя Потапов. Нет! И ему стало не по себе оттого, что он мог бы ответить по-другому… Нет! Это оставалось у него всегда, несмотря на все предательства и измены, несмотря на то что Танечка сейчас у тещи, а Элка… У него оставалась его работа!

Неожиданно он вспомнил что-то, будто запах какой-то мысли. Причем совсем недавно пришедшей ему. Может быть, час или полтора назад. Уже на даче! Только не было времени посадить ее в отдельную клетку памяти. И она нырнула куда-то в общий хаос темноты, где кишат навсегда забытые стихи, мысли, сведения — все то, что будто бы приходит к нам перед самой смертью.

И теперь Потапов глядел и раз за разом пробовал вспомнить свою мысль. И чем больше он ее искал и мучился, тем ценнее и необходимей та идея казалась… Идея! Уже даже не мысль.

Шаг за шагом он стал вспоминать, как вошел сюда, что делал и что думал. Вспомнил таксиста, тяжело положившего руки на руль, и печку, полную тающих углей, и охапку зависевшихся здесь драповых и меховых воспоминаний…

И вдруг его озарило, Потапова! Сердце от неожиданности подскочило и ударилось прямо в горле. Вспомнил: вот он включает электричество, видит сизый смрад и почти тотчас простуженным носом ощущает, что это действительно смрад. Пахнет смрадом!.. Открытие же состояло вот в чем: для того, чтобы носу лучше чуять, нужны глаза!

Какое-то время Потапов сидел, поворачивая свою мысль и так и эдак, словно игрушку. Он любовался ею и потихоньку приноравливал к ней зачатки схем. Думал, что может пригодиться из уже имеющегося в науке, а что надо будет делать и открывать…

Он привычно нащупал в кармане спички и сигареты, вынул их, но не закурил. Он почувствовал вдруг нелепую убийственность этой привычки!

Положил сигареты на перила, подальше от себя, словно надеясь, что кто-то их унесет в темноте… Да нет, я, конечно, буду курить, сказал он себе, я бросать не собираюсь. Но просто сейчас…

Сева не то застонал, не то вздохнул, во сне почесался носом о телогрейку, на которой спал, и повернулся на другой бок.

Потапов вошел в дом, включил свет, закрыл окна. Печка уже прогорела, но по уголькам еще бегали синие привидения… По крутой лестнице Потапов поднялся на второй этаж, где стоял Севин стол, и почти сейчас же отыскал бумагу и ручку.