Из жизни Потапова

Что же мне делать?

Сорок минут прошли, прошли шестьдесят и семьдесят. Она ждала его, а он все не шел.

Грусть, обида и равнодушие странным образом смешались в ее душе. Она взяла было вязание и отложила, едва закончив один ряд.

Судя по всему, она была беременна. И не от Потапова! Она была беременна от человека, которого… которого она решила полюбить и полюбила.

Его звали Стас. Станислав Васильевич Соловьев. Он работал на Смоленской площади в высотном доме, который все москвичи всегда звали и зовут теперь Министерством иностранных дел. На самом деле кроме министерства там расположилось еще десятка полтора разных организаций, так или иначе связанных с заграницей. В одной из них и работал Стас — не очень крупным, но и не очень мелким чиновником.

Его главным талантом был спокойный и приветливый нрав, который помогал Стасу Соловьеву не только в его скромной карьере, но и вообще в жизни. Он все делал своими руками — постепенно, упорно, небыстро. Говорил себе, когда погодки пробегали мимо него вверх по лестнице успеха: «А мне спешить некуда»… И при этом умел оставаться незлым.

Сам, своим горбом, он сумел поступить в институт международных отношений, сам скопил на кооператив, на «Жигули», которые, несмотря на шестой сезон и переделку мотора под семьдесят шестой бензин, были у него в очень приличном состоянии.

Станислав Васильевич не обладал выдающейся внешностью. Правда, он был высок. Остальным — хотя и медленно, хотя и по крохотной крупице — наградила его ежедневная упорная зарядка. И делая ее, Стас думал, что вот, может быть, и еще несколько часов положено на сберкнижку жизни… В общем, в свои сорок четыре он смотрелся отлично, был некоторым образом на гребне, но…

Но не совсем понятно было, зачем ему все это нужно. Некую внутреннюю пустынность своего существования он ощущал и сам. Наверное, именно по этой причине Станислав Васильевич встретил однажды Элку.

Дело было в консерватории на концерте — каком именно, теперь уж не вспомнить, — но точно, что с труднодоставаемыми билетами. Таким образом, публика собралась не случайная. Каждый поглядывал на другого с любопытством, уважением и затаенным чувством соперничества.

Ну а верховодили всем, естественно, консерваторские старухи… Для тех, кто не знает, что собою представляют консерваторские старухи, скажем: это особый, специально выведенный вид старух, которые созданы для пребывания в Большом и Малом залах Московской консерватории, а также для гуляния в консерваторских фойе, а также для вождения в концерты одухотворенных, но несколько полноватых внучат и внучатых племянников.

Когда я, шестнадцатилетним юнцом, впервые сознательно пришел в консерваторию, я сразу заприметил их. И не полюбил. И они тоже на меня пошикивали… С годами, однако, я стал относиться к ним почтительней. Я думал, что случайно застал эту разновидность консерваторского населения и еще на моем веку вся она вымрет.

Но ничуть не бывало! Юнцы приходят и уходят, а старухи остаются. Более того, они, по-моему, достопримечательность нашего города, без них Москва в чем-то обеднела бы, как, скажем, без горбатого мостика через реку Яузу или без церкви, что стоит во Втором Обыденском переулке.

В тот вечер, о котором идет речь, старухам не надо было ни на кого шикать, потому что публика действительно собралась достойная. Старухи находились в прекрасном расположении духа и раскланивались налево и направо с завсегдатаями рангом пониже.

Элке изысканный билет достался случайно. Однако она сумела оценить его. Надела соответствующее платье, потом присела перед зеркалом, настроилась — в общем, внешне и внутренне готова была к празднику. Одинокая женщина, молодая. Выглядела она в тот вечер прекрасно! Потапов умчался в очередную командировку и должен был вернуться в Москву лишь дней через десять.

После первого отделения она гуляла в фойе партера, где висит громадная и немного нелепая картина (впрочем, принадлежащая кисти И. Е. Репина), на которой все русские композиторы изображены собравшимися вдруг в одном довольно тесном зальце.

Мама рассказывала мальчику, что вот это Цезарь Кюи, а это Балакирев. А вон тот, невысокого роста, Михаил Иванович Глинка… Элка оглянулась, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Улыбаясь, на нее смотрела классическая консерваторская старуха. Элка знать ее не знала, но, естественно, улыбнулась в ответ и сделала легкий полупоклон.

— Здравствуйте, моя милочка! — неожиданно и довольно громко сказала старуха. Элка, удивленная и, пожалуй, обрадованная, подошла к ней. — Ну как вам показался этот англичанин?

Всякий опытный консерваторец знает, что отвечать в подобных случаях: в меру похвалить, в меру поругать. А Элка постаралась еще и как-то разнообразить свой ответ. И здесь ей очень мило проаккомпанировал молодой мужчина, тоже стоявший подле старухи. Впоследствии он оказался Стасом.

Так и осталось тайной, почему старуха подозвала к себе Элку: то ли спутала с кем-нибудь, то ли, может, ей приятно было провести антракт в обществе привлекательной и воспитанной молодежи (для старухи оба они, конечно же, были молодежью). То ли — но это уж совсем предзнаменование свыше! — старуха почувствовала родство их душ…

Проводив Элку до дверей квартиры, Стас попросил у нее телефон. Элка телефон дала, но сказала, что она мать шестилетней дочери, что она замужем и супругу своему изменять не собирается. Просто он сейчас в командировке, ей скучно, и они могли бы куда-нибудь вместе сходить.

Стас посмотрел на нее очарованными глазами, улыбнулся, поклонился и ушел. И Элка, глядя ему вслед, подумала, что Потапов всегда в командировке. Даже когда он будто бы дома!

За десять дней мужниного отсутствия они встретились дважды. Один раз ходили в кафе, на второй Стас решился пригласить ее к себе домой. Они просидели довольно длинный вечер при свечах, при шампанском, при тихой музыке… Конечно, Элка бывала в домах и лучше. И она, в общем, видела все эти старательные совершенства. И она — прибавь чуть-чуть интуиции плюс недоброжелательности — легко могла бы раскусить Стаса. Но к чему эти раскусывания-то? Человек ведь не конфета!

Главное здесь состояло в том, что Стас пребывал в совершенном восторге от нее. Это Элка видела по всему. Однако он продолжал вести себя корректно и мило.

И только в конце вечера, часов около одиннадцати, когда приличествовало уйти и Элка протянула ему руку, чтобы он помог ей встать из глубокого и мягкого кресла (финский гарнитур «Россарио», и притом очень тактичной расцветки!), Стас не помог ей, а, напротив, удержал.

Он взял эту руку — холеную и отлакированную, которой позавидовала бы иная королева, руку истинно женскую, но не крохотную, не руку «кошечки», а довольно крупную аристократическую, с длинными округлыми пальцами и прелестной формы ногтями.

Бог его знает откуда Элка взяла такие руки! Отец ее, прежде чем стать офицером, был слесарем на заводе «Динамо», а мать происходила из воронежских крестьян…

Стас поцеловал эти прекрасные пальцы, потом отступил к стене, выпрямился, посмотрел на Элку серьезно и чуть грустно. Она сейчас же простила ему заметную театральность и несколько вялую кожу лица. Потому что она почти наверняка знала, о чем пойдет речь, и волновалась, и легкомысленно радовалась…

— Элла Николаевна! Мы с вами едва знакомы. И к тому же… — он посмотрел ей в глаза, и она улыбнулась. — Но честное слово, произошел тот единственный случай, который… Словом, Элечка! Я в вас совершенно неприлично влюблен. И умоляю вас каким-нибудь чудом стать моею женой!.. Что вы мне ответите?

Видно, сам господь бог надоумил ее.

— Я отвечу вам завтра, Стас, — произнесла она очень серьезно. А естественное волнение еще прибавило ей искренности. — Отвезите меня, пожалуйста, домой.

Конечно, Элка его не любила! Но скажи она это сейчас, было бы испорчено впечатление от этого чудесного вечера…

Дома Элка смыла тушь и грим. И поплакала немножко. И снова сама себе твердо сказала, что нет и никогда… Да и что, в самом деле, куда? От Потапова? Они же одиннадцать лет вместе… И как же Таня… Конечно же, нет!

Назавтра он позвонил ей в нелепые для подобных объяснений двенадцать часов дня. И она сказала все, что говорят женщины в подобных случаях: и про «вы чудесный человек», и про «я была очень тронута вашими…». Ну и так далее.

— Вот, Элечка, — сказал он очень грустно, потому что исчезало то, на что второй раз он не решился бы никогда. — А ведь я знал, что вы мне скажете это… Нет, я надеялся, конечно! Но я знал…

И Элка поняла, что недооценила этого человека…

— Стас! — сказала она растерянно. — Дайте-ка, пожалуйста, свой телефон. И обещайте мне сами никогда не звонить.

— А когда позвоните вы?

— Наверное, тоже никогда.

Он продиктовал телефон, попрощался, и она положила трубку.

Приехал Потапов, побыл месяца полтора и снова уехал. Элка сходила разок в консерваторию, но ни старухи той, ни Стаса она не встретила.

Ни разу не обозначившись за две недели отсутствия, вернулся Потапов, уволок ее отдыхать по оскорбительным, в сущности, горящим путевкам Лугового. И там, и прежде в Москве, и в отсутствие его, и в присутствие Элка чувствовала себя одинокой, почти оставленной. Хотя он время от времени ходил с ней куда-нибудь: чаще в гости, реже в кино. И когда он являлся с работы в достаточной степени рано (что случалось, впрочем, не так уж часто), они, проверив, хорошо ли спит Танюля, делали то, что в «Декамероне» называют «заниматься любовью». Но Элке казалось, что они занимаются бывшей любовью.

Потом Потапов, намучившийся за день, засыпал на полуслове, а Элка лежала с открытыми глазами, слушала почти невесомое дыхание Тани и тяжелый сап Потапова. Эти два звука то соединялись, то опять разлетались в разные стороны… Я несчастлива. Но зато я спокойна, чего же мне надо еще? — думала Элка.

А грусть в ее душе все росла.

Вот так оно тянулось да тянулось. Раньше Элка не знала, что именно тянется. А теперь знала: тянется их нелюбовь. Наконец после какой-то очередной ссоры или обиды она, скорее назло Потапову, позвонила Стасу… Прямо из дома творчества. А когда вернулась в Москву, то встретилась с ним раза два. «Вы хотели меня видеть — пожалуйста!» Ей, конечно, очень повезло, что Стас в нее так влюбился.

Почему же она с ним встречалась? По легкомыслию? И да и нет. Ей было хорошо оттого, что на нее без конца смотрят, и слушают с влюбленным почтением, и мечтают хотя бы руку поцеловать! Когда-то все это умел и Потапов.

Они уезжали куда-нибудь в лес, часа на два, пока у Стаса считался обед. Сидели на каких-то пеньках, ели Элкины изящные бутерброды, потом мчались в город. Несмотря на свою рафинированность, машину Стас водил великолепно, как хороший таксист.

Вообще в нем пропадал кто-то другой — не сделанный до последней буковки и запятой, а настоящий кто-то! Удалая езда и любовь с первого взгляда — разве не подтверждения тому?

А может, она сама начала потихоньку влюбляться в него?..

Потапов отправился в очередную командировку, Танечка была у бабушки, и Элка виделась со Стасом каждый день. Возвращаясь домой, садилась у своего любимого трельяжа, говорила себе: ну что, ну сколько же это все может продолжаться, а?.. Он все еще ни разу ее не поцеловал. И если б не любил, то, наверно, давно бы уж прекратил эти встречи. Любил! И ей надо было на что-то решаться!

Вот мне хорошо, когда я с ним встречаюсь, я чувствую себя женщиной, я чувствую, что меня любят. И если я захочу… если я смогу, так будет всегда… ну или очень долго.

В тот день он освободился около четырех — сбежал с приема у японских торгашей.

Элка села рядом. Стас тихонько тронул машину, вопросительно посмотрел на нее.

— Поедемте в лес…

Он кивнул слишком беспрекословно, и Элка поняла: у него были какие-то другие планы… Ничего!

Они выехали на окружное шоссе. Стас безжалостно нагонял и оставлял позади грузовики, «Волги», автобусы, «Жигули». В этом было нечто похожее на охоту.

— Помните этот съезд? — сказал Стас. — Не помните? Мы тут были. Очень красивый кусочек: шоссе и березняк.

Они перебрались на третьестепенную шоссейку и почти сразу попали в тишину, в безмашинье. Остановились. Деревья стояли тихо. Землю покрывала кора подсохшего к вечеру старого снега. Березы были уже белей него.

Они вылезли из машины. По этому насту пошли в белый лес, как в туман. За березами еще виднелось шоссе и темно-зеленый их «жигуль»… Господи, подумала Элка, весна, березы, мужчина и женщина — как в плохом кино… Но подумала об этом как-то не по-настоящему. А по настоящему ей здесь нравилось. И все волновало!

— Стас, вы все еще любите меня? — голос сорвался. Стас подошел и крепко взял ее за плечи. И было видно, какое это для него огромное событие — взять ее за плечи. — Знаете, Стас, я тоже вас, к сожалению, люблю!

Она заплакала, уткнувшись в его не то шотландское, не то норвежское кашне, и знала, что накрашенные глаза сейчас растекутся. Но говорила себе: пусть, пусть он увидит, какая ты на самом деле. И плакала еще сильнее и была уверена, что он ее не разлюбит.

«Я стала любовницей».

Ей всегда не нравилось это слово, унизительное для женщины… Так ей казалось…

Жила изо дня в день и не могла привыкнуть к своему нынешнему существованию!

И в то же время она продолжала с ним встречаться. Торопливо садилась в машину, и они сразу ехали к нему на Кутузовский. Элке было и стыдно, и хотелось ехать туда… Господи, как же хорошо — чувствовать себя женщиной, женщиной, женщиной! Положишь ногу на ногу, откинешься в кресле…

Но дальше-то как жить?

Прежде она не боялась никого… Хотя с Потаповым все равно бы, конечно, были неприятности. Но тогда Элка могла бы любому сказать: кто он? Да никто! Просто мой знакомый. И подите вы к черту.

Теперь она дрожала, что ее увидят где-нибудь случайно, что заметят в чужой машине. Наверное, она бы снова стала говорить, что это просто знакомый. Но это уже значило врать, извиваться. И она боялась — даже не того, что не сумеет. А того, что придется. Она боялась самой себя.

Когда приехал Потапов, стало совсем худо… Не дай-то бог никому попасть в ее положение! Сколько в нем страха, стыда, старения… Радость объедками, клочками. А страх всегда!

Уж не надо о том и говорить, как ее ревновал Стас. «Эля! Ну почему ты не можешь от него уйти? Ну что еще для этого надо сделать?! Почему ты сама себя обрекаешь на жизнь нечестной женщины?» Она отворачивалась и плакала.

Опять на что-то надо было решаться…

Как это «на что-то решаться», она себе говорила, разве ты не решила еще? Она приходила в отчаяние от самой себя. Но попробуйте вы расстаться с человеком, с которым знакомы тринадцать лет и который вам одиннадцать лет муж… Да он тебе уже стал роднее матери, хотя, может, и не такой уж любимый. Ты его знаешь до последней запятой, ты к нему привыкла, у вас куча общих друзей, у вас, в конце концов, общее хозяйство… Уж не говоря про Таню… Ох, как жить-то тяжело!

Но как же ты дошла до такой ситуации?!

Дошла. Устала быть тягловой силой семьи, устала быть невидимкой. Встретила человека, который оценил… Если б Стас относился к ней хоть немного по-иному, ничего бы не было и в помине!

Но теперь она все-таки решила: со Стасом порвать! Она виновата перед Потаповым. Но ведь и он виноват перед ней. И ей было за что ему отплатить. А теперь все. Забыть. Понять, что произошла ошибка. Поправимая. Ей не так уж долго осталось быть женщиной. И все это время она будет женой Потапова!

Надо только сказать Стасу о своем решении… Она не могла! А Потапов все продолжал быть так невнимателен к ней. Он не изменял, Элка знала: у него и времени-то на это не было. Теперь, когда существовал Стас, она понимала, как невнимателен к ней Потапов.

Бог знает какой бы у всего этого вышел конец… Вдруг случилось — она поняла, что беременна.

Сейчас же ей начало казаться, что у нее непомерно обострилось обоняние. Это она помнила отлично, когда была беременна Таней. Они отправились с Потаповым в кино. Элка села и вдруг почувствовала, как к ней начали сползаться все запахи зала. Духи, табак, через ряд сидел кто-то выпивши. От стены кто-то волнами дышал на нее чесноком. «Тебе плохо, Алик? А ну-ка пойдем отсюда…»

Сейчас ей казалось, что это ощущение пришло снова. Ей чудились запахи: масляной краски или вдруг необыкновенно кислый запах черного хлеба… На самом деле не пахло ничем, но казалось, что пахнет. Элка замирала, прислушиваясь к себе. И тогда ей начинало мерещиться, что ее будто подташнивает. Машинально она брала сигарету и торопливо, резко откладывала ее: а вдруг теперь нельзя!

Эх, не надо бы сейчас ей нервничать. Она нервничала! И ей не с кем было поделиться. Со Стасом? Но ведь она решила остаться с Потаповым… Потапову сказать? Но как же скажешь ему о чужом ребенке!.. Вот тебе и о чужом… Это для Потапова он был чужой. А для Элки такой же родной, как Таня!.. Даже маме она ничего не могла… Маме все можно. Только не это!

Она пошла к врачу. Та дала ей направление на анализ. Результат? Будет готово в тот же день.

Она сидела перед трельяжем. В среднем зеркале видела свою физиономию, по которой текли слезы. В левом — крохотную, но все ж видимую морщинку, которая ползла от края глаза к виску. В правом — выбившуюся из-под заколки прядь. Слезы сперва наполняли глаз, а потом сбегали вниз по уже проторенной дорожке.

Надо решать. Снова надо решать.

Может быть, еще ничего нет, тогда клянусь — богу ли, всему миру, своей ли совести — клянусь, что я останусь с Потаповым. Самой преданной на свете женой! Вина моя. И я искуплю ее.

Но если я беременна, тогда пусть у Тани будет братик… от Стаса должен быть мальчишка! Это уж я чувствую… Подумав так, она опять заплакала. И поревела еще немножко, выплакивая и счастье и горе.

И потом стало ей пусто на душе. Зато она могла собраться с духом и принять решение.

Первое — Танечку к маме. Второе — со Стасом пока не видаться. «Жди, я тебе позвоню». — «А что случилось?» — «Ничего. Я же сказала, что позвоню сама!» — «Элечка! Но так невозможно…» — «Возможно!» — жестоко ответила Элка. И он тотчас испугался.

Теперь анализ. Надо было нести его вчера. Пусть завтра это сделает Потапов… Господи! Подлость какая пришла ей в голову!

И все равно Потапов!

А почему же не ты сама?

Потому что, если все подтвердится, вечером ей пришлось бы возвращаться домой за чемоданом — хоть за какими-то вещами. Значит, неминуемо объяснение с Потаповым. Нет, не выдержать! Хотя можно и не объясняться. Тихо уйти на следующее утро… А как проспать с Потаповым всю ночь в одной постели? Даже в одной квартире? Нет, пусть едет он. Уж столько в жизни нагрешила… Последний грех — и все. Клянусь!

Но в тот день, когда она это решила, она струсила и убежала к Стасу. Наплевав на предосторожности, целый вечер допоздна гуляла с ним по улицам. «Элечка, да что случилось?» — «Ничего! Ты хочешь меня видеть или нет?» — «Ну, Эля! Ну что ты фыркаешь, как девочка, красавец мой?..»

Она пришла домой и застала Потапова спящим перед телевизором. Решилась сказать на следующее утро, то есть сегодня — опять не вышло: он был не в себе, и какой-то встрепанный, и как обычно несусветно спешил.

И вот уже вечер. Десять минут одиннадцатого, он все заседает! Как же, главная любовь в его жизни — это Луговой Сергей Николаевич. Намеренно она злила себя, чтобы стать хоть немножечко посильней.

Наконец в пол-одиннадцатого у двери коротко тренькнул звонок… Элка подумала, что и звонок этот страшно знаком ей: всегда такой короткий, быстрый — потаповский. Теперь-то он стал тяжеловатым, Сан Саныч. А в молодости был… И почувствовала, как ненужна ей эта беременность… Ох! Бедный мой маленький, прости! Она открыла дверь.

— Мои извинения, Алик, ключи искать буквально уже нету сил… Что с тобой? Ты чего как с креста снятая?

— Что? Плохо выгляжу? — Элка отстранилась от его поцелуя. И одновременно отметила, что спиртным не пахнет.

— Ну, Алик…

Надо же было ему именно сегодня случиться ласковым!

— Оставь, Саша. Неужели нельзя было пораньше прийти?

— Ну, что я, в самом-то деле, в карты играл, что ли!

Он бросил пальто на вешалку, прошел в комнату.

— Ты ужинать будешь?

— Буду!

Ну, значит, после ужина, сказала себе Элка.

Он проснулся рано, как и следовало ему сегодня. Несколько секунд ослушивал всего себя, а главное — голову. Болела.

Так это было сегодня некстати. Встал, собравшись с силами: надо!

Он был совершенно уверен, что никаких детей у них не намечается. Но одно дело здравый смысл, другое — Элка. По нервотрепкам первый чемпион. Тут единственное средство — дать ей соответствующую бумагу: «Убедилась? Вот и молодец. А теперь успокойся!»

В спальне ее уже не было. Заглянул на кухню. Элка отпаривала его пиджак. Брюки с изумительными стрелочками висели на стуле… Чегой-то с ней сегодня?.. Элка обернулась.

— А, встал… Завтракать будешь?

— Не знаю, Алис. Надо бы…

Несколько секунд он смотрел, как она отпаривает его пиджак. И именно сегодня, когда как раз идти в министерство. А что сегодня его ждет дорога в министерство — это факт.

Он вышел из дома с одним стаканом чая и с одной ложкой варенья в животе. Элка сварила ему еще пару яиц. Он попробовал было съесть одно. Посолил, отколупнул ложечкой. Нет, не лезло в глотку. «Отодвинул рюмку с яйцом.

— Да ты что? — спросила Элка.

— Ну, неохота в такую рань!

Скажешь, что заболел — начнет причитать. А ему нервы сегодня надо беречь.

Собрался, оделся. Хотел чмокнуть ее на прощанье — елки-палки, ведь все-таки дело-то какое! Она сидела, запершись в ванной. Вообще будто его сторонилась.

— Пока, Алис!

— Ты анализ не забыл?

— Ну что я, сумасшедший, по-твоему? Чего ж мне туда ехать без анализа?

— Вечером, как получишь результат, сразу мне позвони.

— Эл, я же тебе сказал: ладно! Чего двадцать раз повторять?

Он мог бы, наверное, вызвать машину. Но было неловко — по такому делу. И поехал в толкучем автобусе, в битком набитом метро: по Москве уже поднялась первая волна, первое цунами спешащих на работу людей.

Надо сказать, этот день был не из лучших: пасмурный, плаксивый. За то время, пока Потапов находился под землей, погода прохудилась уже окончательно. Начался дождь, причем из тех, что может идти и час и два. А то не перестанет и к вечеру.

Потапов поднял воротник плаща, сунул руки в карманы — пошел! А что поделаешь?

Ему нужна была улица Житная — одна из самых, между прочим, старых улиц Москвы. Но где она именно, Потапов разобраться не мог… Где-то здесь… Народ, пробегавший мимо, на ходу пожимал плечами.

Наконец ему помог какой-то старик.

— Житная? Да она, товарищ, вся выломана. Вот так идите, прямо, — он махнул рукой, — там еще дома кое-какие остались… А вам что нужно-то?

— Я найду, — сказал Потапов, — спасибо.

Он хлюпал по слякоти, какая бывает только на стройке. И в то же время это была улица: шли люди, проносились автомобили. А рядом за дощатыми заборами шла неравная война машин со старыми домами. Грузовики полными кузовами утаскивали куда-то обломки. И тут же прямо по пятам за этим грохотом и разорением шел другой грохот — строительный. Домищи росли, куб на куб — квартира на квартиру, росли, этажами заполняя небо.

За стройкой начинался бесконечный блочный дом, каких три штуки поставят — готова улица. В нем Потапов и нашел свою поликлинику. Это было мрачноватое помещение, полуподвал. В мокрые, висящие под потолком окна почти не проникало света, поэтому горело электричество и еще пара громко трещащих неоновых трубок. Потапову не надо было спрашивать, кто, куда и за кем. Здесь была одна медленно шевелящаяся очередь. И каждый держал в руке то ли баночку, то ли пузырек.

Он потихоньку стал оглядывать народ. Это все сплошь были почему-то одни девчонки лет по семнадцать — двадцать. Все накрашенные — прямо поверх сонных припухших физиономий. И Потапов не заметил у них ни одной улыбки.

Еще в очереди этой стояло несколько мужиков, каких-то полинялых и тоже встревоженных. И еще один за одним стояли два неопрятных парня, довольно устарело изображавших из себя хиппи. Длинные их волосы слиплись от дождя и казались сальными.

Севке бы рассказать, подумал Потапов, пусть жизнь изучает… Он определенно разгулялся, пришел в себя после простудного вставания. Он думал теперь о ребенке, который, возможно, у них появится. В первую минуту, когда Элка ему сказала вчера, он не обрадовался. Что уж там говорить, ведь это всегда — лишние заботы, всегда как снег на голову! А сейчас он окончательно решил: пусть будет, даже хорошо… Возможно, ему просто не хотелось оказаться в одном лагере с этой очередью. С этими людьми, которые не умеют отвечать за свои поступки. Сделают, нагрешат, а потом стоят здесь, опустивши нос… Что ж вы, милые мои! Детей бояться — в лес не ходить!