Из жизни Потапова

К Тане

Странно, из-за чего только не расстаются люди. Миллион причин. Оказывается, бывает вот и такая.

Ну а что? Возьми — брось контору. Устройся в Текстильном каким-нибудь там инженером по красителям… Примут. Чего бы не принять: кандидат технических наук, столица…

Бросишь?.. Вот то-то и оно. И «Нос» не бросишь… Гоголь ты несчастный!

А коли не стребуешь с себя, нечего и от нее требовать!.. Это последнее он подумал так неожиданно, что даже остановился.

Выходит, не отдавая себе отчета, он все же требовал этого от Вали. Думал: она-то может… Я, значит, не могу, а она может? Нет, милок, давай уж по справедливости… Расставание — миллион причин. До чего ж это хрупкий предмет — счастье.

«До свиданья, Таня, а может быть, прощай. До свиданья, Таня, если можешь, не серчай…» Была в свое время такая в Москве песенка. Году, наверно, так в шестидесятом, шестьдесят первом.

До свиданья, Таня, а может быть… Только не Таня, а Валя… Вдруг он подумал о Тане. О Танюле своей! Неужели правда не вспоминал ее целых десять дней?.. А Валя даже не спросила: женат он, не женат. Потому что уже знала: расстанутся… «А это, Танечка, тетя Валя». Так, кажется, он собирался? Собирался, да. Может, и к лучшему, что Танюле этого не предстоит.

Он стал думать о Тане… К Таньке поеду, прямо завтра. Возьму ее куда-нибудь на целый день… На ВДНХ. Точно — на ВДНХ! Коров посмотрим, коняшек. На пони покатаемся… Эх ты! Пони же в зоопарке. Все ты забыл, отец!

Прямо с вокзала он позвонил теще — подошел тесть. Отвечать сразу начал сухо и холодно: так решил он скрыть свое смущение. И хотя Потапов это понимал, все ж ему стало обидно.

Тесть строил свою холодность на потаповском якобы невнимании к ребенку. А Потапов, который и сам себя корил за то же — причем не далее как вчера вечером, теперь слушал слова тестя с особой досадой.

— Хорошо, Николай Егорович! Я совершенно понял вашу точку зрения на этот вопрос. Позовите мне Таню.

— Нету Тани!.. И неужели ты предполагаешь, что я стал бы говорить о таких вещах в присутствии ребенка?!

— Не знаю, простите.

— Ах вот даже как!

Они впервые разговаривали друг с другом в таком тоне. И оба как бы привыкали к новым отношениям. И оба думали: «Да, не знал, что он такой. Ну нечего тогда и жалеть!»

— Где же все-таки Таня?

— У добрых людей.

Стало быть, не у мамы… Так хотел сказать Потапов, но не сказал, удержался. И тесть тоже осадил немного.

— Уехала Таня, на дачу. С детским садиком… Поедешь если, шоколада не вози. Диатез у нее… если ты еще не забыл!

Потапов промолчал. Как-то нелепо это было, по-бабски — обмениваться колкостями посредством телефонных проводов.

— Фруктов ей свези, — сказал тесть таким голосом, словно и сам подумал о том же, о чем сейчас подумал Потапов. — Адрес у садика, значит, вот какой…

Поезд из Текстильного привез Потапова на Ярославский вокзал. А Танечкина Малаховка — это с Казанского. То есть площадь перейти — и все дела.

Он сунул походный портфель в шкафчик автоматической камеры хранения, набрал на шифровом диске первые четыре цифры своего служебного телефона, опустил пятнашку, проверил — заперто… И словно бы еще одна ниточка оборвалась с Текстильным.

Все выходило так грустно… Но за это какое-то везение мне сегодня быть должно. И действительно, повезло. Ни на что абсолютно не надеясь, он зашел в магазин. Спросил у толстого продавца с красными — видать, после вчерашнего — глазами:

— Чего там, фруктиков у тебя никаких нет, начальник?

— Такой лоб вырос, все ему фруктики, — дружелюбно отозвался продавец. — Вон портвешка-то бери… фруктики…

— Да мне дочке надо, в садик, — сказал Потапов.

Продавец ничего не ответил, но когда Потапов повернулся уходить, он вдруг тихо позвал:

— Э! Слушай-ка, «дочке». Бананов пара килограмм устроит?.. Ну плати в кассу.

— Мужик, с меня причитается. — Потапов протянул чек.

— Пахнуть будет — нехорошо. А ты к дочке едешь, — спокойно рассудил продавец. — В другой раз тогда… Заходи.

— Зайду! — Они пожали друг другу руки.

Что говорить, такие встречи поднимают настроение. Начинает казаться, будто сам ты жутко обаятельный. А народ кругом сплошь симпатичный… А ведь он, этот продавец, в сущности говоря, жулик жуликом! Торгует бананами из-под прилавка.

Потом он стал думать о тесте. И о себе. До чего ж это все-таки странно выглядит. Ведь он, Потапов, здоровенный мужик. В своем деле, скажем, так вообще царь, бог и воинский начальник. Но едва вопрос касается Таньки, он сразу становится каким-то недоразвитым юнцом. И так было всегда, не только после его ухода от Элки. Это, можно сказать, вообще знамение времени: старики помыкают нами посредством наших собственных детей.

Хм, так, а в чем, собственно, дело? Ведь мог же он сказать (естественно, пока они с Элкой были вместе), мог же он сказать: ну-ка хватит, дочь-то все-таки моя! А вот и не мог: то командировки, то путевки. В общем, нету времени. На воспитание собственной дочери времени нет. Потому что жизнью своей поступиться боимся хотя бы на грамм! Не думал о Тане больше недели… Ну а Таня думала о тебе эти дни или нет?.. Вопрос!

Он вышел из поезда и наконец понял: в Подмосковье-то за его отсутствие потеплело. Деревья распустились на полную мощность. Солнце светило. Но по небу шли красивые, строгие облака. Сверху белые, а донья их были темны.

И синева казалась особенно сквозной.

У женщины, идущей ему навстречу, Потапов спросил, где тут детский сад «Ягодка». Она ответила так:

— Вывески там, правда, нету. Но вы все равно увидите… в конце улицы такой участок весь заросший.

Потапов слегка удивился ее словам: почему же заросший? Дети ведь бегают… Но сразу узнал участок Таниного садика. Трава действительно стояла там высокая и густая. Долго смотрел Потапов на эту удивительную траву. Открыл калитку, осторожно пошел по дорожке. Трава поднималась слева и справа. Детки были слишком легки, и ноги их слишком малы, чтобы помять ее.

Приехал Потапов неудачно — только что начался мертвый час. Об этом сказал ему лысый бородатый старик с пронзительными и хитроватыми глазами академика Павлова с известного школьного портрета.

Старик чинил перила, привинчивая их шурупами. Потапов стоял рядом — деваться ему все равно было некуда.

— Сломалось? — спросил Потапов для разговора.

— Детишки! — улыбнулся в ответ старик.

Потапов покачал головой.

— Пусть ломают, — сказал старик. — Без этого дети не растут. — Он взял шило, стал продавливать дырку для нового шурупа.

— А вы чего гвоздями-то не приколотите? — спросил Потапов.

— Шумно будет.

— Так вы бы после мертвого часа…

— Это неинтересно. — Старик усмехнулся. — А то встанут — глядь: перила-то уже срослись!

Потапову старик нравился. Хотя сам он понравился, наверное, старику не очень — из-за холодноватой своей непонятливости.

— Здравствуйте…

Потапов обернулся. Перед ним стояла девчонка в мини-платьице.

— А вы?.. А вы Тани Потаповой папа! — И улыбнулась, довольная своей догадкой.

— Неужели мы так похожи? — Потапов тоже был очень доволен этим обстоятельством.

— Очень!

— Просто вы мою супругу не видели! — Так легко у него вырвалась эта «супруга»… Привычка!

— Нет, видела… — ответила воспитательница с некоторой заминкой, и Потапов понял, что Элка приезжала сюда не одна… «А это, Танечка, дядя…» Потапов даже и не знал, как его зовут… И знать не хотел. Он сделал над собой усилие. Сказал спокойно:

— Вы расскажете, как у Танечки моей дела?

Дела у Танюли шли, по-видимому, недурно. Воспитательница рассказывала о ней спокойно и вроде даже с удовольствием. Потапов слушал ее и успокаивался. Ему нравился воспитательницын тон — серьезный такой, приветливый. Вообще видно было, что она относится к своему делу очень серьезно. Один раз сказала:

— В целом она девочка устойчивая. И без излишнего перпетум-мобиле.

— Что?

— Знаете, какие бывают дети: шумит, шумит, буквально до патологии. А Таня, когда, естественно, устанет. Засыпает спокойно.

— Вы… извините… Вы что кончали?

— Педучилище. — Воспитательница чуть нахмурила свой такие молодые и совсем еще не пуганые брови.

Педучилище — это вроде техникума?.. Потапов подумал о девчонках-чертежницах из своего института. Те и вполовину так серьезно не относились к своей работе, как эта девочка…

Наконец мертвый час прошел. Потапов, сидя в починенной беседке, ждал, когда из дверей дачи выйдет его дочь.

Таня вышла почти что первая. Не теряя ни минуты, они уже играли своей компанией в четыре человека. Шли умываться и играли. В вечную, наверное, игру «дочки-матери». Танька со своим мальчиком была, видимо, в гостях у другой «пары». Татьянин мальчишка сказал:

— Заказывай такси, домой пора.

Таня поднесла к ушку правую руку, сказала:

— Пришлите нам такси на столько-то времени, на восемнадцать часов вечера!

Играть в заказывание такси было для этой куклы в порядке вещей! Потапов смотрел на нее, все оттягивая ту секунду, когда Таня его увидит, когда она уже будет знать, что он здесь. Сейчас Потапов очень остро чувствовал себя отцом.

Потапов никогда не верил, что придет какой-то год и он станет старым. Не мог этого представить. Как в школе он никогда не мог представить, что станет взрослым. Теперь, именно в это мгновенье, глядя на Таню, он очень ясно представил себя старым, стариком. И испуганный, как спасение крикнул:

— Таня!

Они вышли за ограду. С воспитательницей все было оговорено заранее. Прошли мимо забора, за которым росла дремучая детсадовская трава. И тут они переглянулись с Танькой: да, уже можно, уже никто за ними не подсмотрит.

— Ну что? На невидимого? — спросил Потапов. Таня кивнула, в глазах ее было предвкушение счастья.

Когда-то давным-давно была у них придумана такая игра, что будто бы Танюлю везде и всегда сопровождает невидимый слон. И на прогулке и за завтраком. И стоит перед нею вечером в спальне… Собственно, вот и все. Ну и еще в тех редких случаях, когда день у них складывался абсолютно счастливо, Потапов сочинял для Тани сказку — по-видимому, довольно нескладную, сказку про девочку Танюлю и ее невидимого слона, невслона, как они говорили для сокращенности и секретности.

С годами невслон не исчез и не забылся. Он действительно был все время с Танькой. И может быть, оттого она обычно и вела себя так спокойно и некапризно, что рядом с нею всегда была ее огромная сила и поддержка — невидимый слон!

Во время гулянья, когда они считали, что поблизости никого знакомых нет, Потапов по совместительству с законной ролью отца играл еще и роль невслона. Вот и сейчас он как бы неожиданно подхватил Таньку под мышки, резко поднял…

— Ой! Невидимый слон, осторожней! — закричала Таня.

Потапов посадил ее к себе на плечи и пошел, слегка раскачиваясь то влево-вправо, то вперед-назад. Так, у них считалось, должны ходить слоны.

Затем начался следующий номер программы. Потапов спросил:

— Ну так что? Где блины, там и мы? Где с маслом каша, там и место наше, а?

Танька лишь засмеялась в ответ, ожидая чуда. Тогда Потапов вынул из кармана банан и протянул ей наверх. Он взял с собой три банана, а остальные отдал для всей компании. Таньке и этих трех хватит выше крыши. Сейчас он слышал, как Татьяна отдирает кожуру, и чувствовал запах спелого банана. Потаповская голова служила ей чем-то вроде стола.

— Куда поедем, Танюль?

— На мостик.

— А куда это?

— Ты едь, едь, я тебе проруковожу.

Знает слово — и понятие! — «проруковожу», не моргнув глазом заказывает такси для своей игры. И верит в невидимого слона… Что же такое акселерация? Ему захотелось о чем-нибудь спросить Таню, о чем-то не касающемся дела, а самому опять услышать в ее ответе отзвук этой непонятной акселерации.

Но не спросил. Потому что было в их… в их бывшей семье такое металлическое правило: когда Танька ест, спрашивать ее ни о чем нельзя. От кого же это пошло? Ну да, от самого Потапова и пошло. Это его всегда мама ругала, когда он пытался говорить с набитым ртом.

— Слон, а куда кожуру девать?

— Давай мне в карман.

— Эге, хитрый какой! Нетушки! Разве у слонов бывают карманы?

— У слонов, которые возят красивых девочек, которые любят бананы, у которых есть кожура, которую некуда девать…

Танька засмеялась — тоненько, как мышка. Она отлично понимала такие, выражаясь научным языком, лингвистические шутки, потому что очень даже весело и давно существовал на свете дом, который построил Джек…

Таня осторожно потянула отца за левое ухо, и это значило, что надо поворачивать налево. Они спустились к тому, что когда-то было речкой, а теперь превратилось в длинное болото, разбавленное цепочкой крошечных озер, а скорее прорубей в хищной густо-зеленой осоке. Прошли по дощатому мосту.

— Слон, эй, слон, хочешь, я сама немножко похожу?

Быть не может! Да неужели Танька заботится о нем?.. И спросил вполне беспечным голосом:

— А зачем тебе ходить?

— А потому что вдруг, может быть, ты устал, слонишка?

Верно, так и есть! Во как выросла Таня — уже заботится о своем престарелом отце.

— Слон! Ну что же ты не трубишь мне никакой ответ?

— Ответ, Танюля, будет такой: своя ноша не тянет.

— Какая своя ноша?

— Своя ноша какая?.. Ну ты же моя дочка, правда?

— Значит, я дочка слона? Значит, я слоненок, да?! — Танька засмеялась и, совсем забыв, что только что очень заботилась о Потапове, начала прыгать у него на плечах.

Начался березовый лес. Почти по-летнему зеленый, но еще по-весеннему прозрачный. Солнце, уже начавшее краснеть и тяжелеть, потихоньку сползало к горизонту. Березовые стволы на просвечивающем сквозь них небе казались плоскими, словно картонными и нарисованными, будто декорациями к какой-то сказке.

Потапов остановился, тихонько ссадил Таню на землю. Она стояла, маленькая, прислонившись к его ноге.

— Смотри, слон, елка…

Темная ель стояла среди хоровода берез как колдунья, пришедшая на свадьбу… Но Таня видела, оказывается, совсем иную картину. Она сказала:

— Да, слон? Похожа на нашу елочку?

— Похожа, — ответил Потапов. — Они подружки.

— А ты ее отсюда взял? — спросила Таня, и веря и не веря своему вопросу.

— Да, отсюда…

В марте этого года или в конце февраля, но уже в сильную оттепель они возвращались с гулянья. И Потапов, сам не зная зачем, а вернее всего по взрослой дурости, показал Тане их бывшую елку. Как всегда, как каждый год, елка была выволочена из дому после старого Нового года и брошена умирать возле мусорных баков. Однажды, возвращаясь с работы, Потапов увидел эту елку. Он узнал ее по картонному зайцу, древнему и облезлому, которого они забыли снять или не сняли специально.

И вот он подвел Таню к этой погибшей елке, никак ее заранее не предупредив. Лишь секунду она ничего не понимала, а потом вздохнула… да, именно вздохнула — не ойкнула, не вскрикнула. И потом заплакала, прислонясь к его большой отцовской ноге — точно как сейчас.

Потапов запоздало и отчаянно ругал себя идиотом, потому что чувствовал, какого горького горя влил в Танину душу. Но не решался ни соврать ей про то, что елка оживет, ни хотя бы просто увести ее. Есть такие ситуации, которые уже нельзя поправить, а нужно только пережить.

Таня все плакала… Обычно она находила выход из слез, обвинив кого-нибудь в своем горе: противный папка (если они ссорились) или противная дверь (если, не дай-то бог, прищемляла себе палец). Но в ту минуту она просто стояла молча и плакала.

— Ну хочешь, — сказал наконец Потапов, — давай этого зайца с собой возьмем?

— Ты что, не понимаешь? — тихо ответила Таня. — Его нельзя забирать. Пусть он с ней остается…

Тогда Потапов поднял Таню на плечи, отлично понимая, что она грязными галошами испачкает ему пальто, и понес домой.

Елку он тем же вечером уволок подальше в другой двор. Тащил ее и чувствовал, что совершает подлость… А на следующий вечер, когда он вернулся с работы, Таня ему сказала:

— Я утром смотрю, а она куда-то ушла.

И опять Потапов не решился ей соврать какую-нибудь историю про волшебно-конфетное спасение погибшей елки, а только кивнул в ответ… Сейчас у живой, проснувшейся после зимы ели они вспоминали с Таней всю эту историю. Только, конечно, каждый по-своему. И Потапов подумал, что когда-нибудь, лет через десять, он снова напомнит Тане этот случай и расскажет, как все было на самом деле.

На самом деле… Они понимали эту историю совсем по-разному. И мысли у них получались разные. Таня вдруг спросила:

— Слон, а где наша слониха?

Они Элку никогда так не называли. Черта с два им бы Элка это позволила: еще чего — слониха! Да она небось и не знала о невидимом слоне. И Потапов со слабенькой, трусливой надеждой посмотрел на Таню: может, она что-нибудь не то имеет в виду?.. Нет, именно то! И он не знал, что сказать ей.

Он взял Таню за руку и медленно пошел вперед. Таня шла чуть сзади, как бы тянулась за ним.

Березняк скоро кончился. Это был не лес, а лишь маленькое озеро белых деревьев.

— А дальше там что? — спросил Потапов.

— Я не знаю, слон, мы сюда никогда не ходили…

«Слон» и Танин заинтересованный голос приободрили Потапова, он подумал, что опасность, может быть, миновала. Он снова посадил дочь к себе на плечи.

— Давай обследуем?

— Давай!

«Обследуем» тоже было словечко из их лексикона. Потапов широко зашагал по дороге, которая прямо, без всяких виляний шла через поле ярко-зеленой озими. Потапову хотелось рассказать Тане про озимь, про то, как она целую зиму сидит под снегом и ждет солнышка. Но страшно было нарушать молчание… Он вынул из кармана второй банан. Это был чудо какой красавец — весь желтый, пахучий и тверденький. Стало быть, в самом-самом соку.

— О-е-ей! — тихо воскликнула Таня. Она наклонилась и сама взяла банан из рук отца.

Ну обошлось, подумал Потапов, обошлось!.. Солнце уже сильно повело на запад. Но по-прежнему в природе было хорошо и спокойно. Северное полушарие планеты Земля переживало сейчас ту чудесную пору, когда по утрам все распускается и зеленеет, а вечерние сумерки долги и светлы.

У конца поля дорога повернула и пошла вдоль обрыва, настоящего обрыва, почти отвесного. Это был старый песчаный карьер. На дне его, уже успевшее обрасти осокой и кустами, лежало озеро странной, неприродной формы — похожее на латинское «Z». Потапов и Таня сели на сухую траву, свесив ноги с обрыва. Упасть тут было бы совсем не страшно — промчаться на так называемой пятой точке по рыхлому песку.

Потапов приобнял Таню за плечи, притянул к себе. Она вся умещалась в его большой руке.

— Тебе не холодно, слоненок? А то давай-ка садись вот сюда. — Он посадил Таню к себе на колени, осторожно положил свой подбородок на ее макушку, на мягкие, как у Элки, волосы… Господи, сколько же мне еще предстоит пережить!.. Но не шевельнулся, чтобы не тронуть Таниной спокойной тишины.

— Слон…

— Что?

— У нас у одного мальчика тоже нету папы… А у меня кого нет, тебя или мамы?

Это ему и казалось Таниной тишиной!.. И снова он не шевельнулся, даже не позволил себе напрячься.

— У тебя есть и папа и мама. Только… ну знаешь, по отдельности… ага, по отдельности. Сегодня папа, а потом мама. В этом ничего страшного нет. Так у многих бывает.

— У многих?

— Да.

Еще повечерело. Озеро внизу неподвижно и серебряно светилось, словно возвращало природе дневное тепло.