Из жизни Потапова

И потом уснул

И вот все осталось позади — переезд, финальное объяснение… Он проснулся на даче, в своей светелке. С окном, в которое неслышно стучались зеленые лапы сосны, а это хорошо, знаете, хорошо!

Он лежал в самой первой утренней рани, когда кругом несказанная тишина, когда только птицам разрешается петь да еще старому Севиному дому вздыхать и поскрипывать после чуткой ночной дремы. Как же хорошо, что я здесь, подумал Потапов, как же хорошо!

Он не хотел вспоминать вчерашний день и не мог его не вспомнить. Громадный, словно товарный состав, день грохотал мимо Потапова, грохотал, грохотал. И ему оставалось только одно: закрыть глаза и отвернуться, чтобы поменьше острого сору летело в лицо.

Он встал. И нарочно потянулся слишком сладко и подпрыгнул слишком пружинисто — делал вид, что он и думать забыл про тот грохочущий поезд… Ну что, слабо тебе побегать, Потапыч? Мне? Ничуть не слабо!.. Он облачился в беговой костюм, сделал для боевитости несколько наклонов влево-вправо, вперед-назад. Но не удержался, все-таки заскочил наверх, к столу, где лежали его бумажки. Буквально две минуты посмотрел — тоже, можно сказать, для забывания того грохота.

Что-то остановило его… Что-что? Не пойму никак… И, не додумав, побежал. Но какая-то штука в голове застряла. Причем непростая штука, не мелкая. Он как бы держал ее в руках, только не мог развернуть из шуршащего вороха, словно это был подарок из-под новогодней елки.

Кругом между тем все распускалось, расцветало. Весна, будто в пропасть, рушилась в бездонное лето. Но Потапов ничего не видел этого. Сейчас ему нужны были карандаш и бумага — вот что ему сейчас было нужно: вполне конкретная математика, и необходимо посмотреть варианты… Варианты чего, черт возьми?

Вдруг он услышал, что сердце его лупит в грудную клетку, словно боксер по кожаной груше, а воздух сделался шершавым и липким. Я же слишком быстро бегу, понял наконец Потапов. Чего это я несусь как сумасшедший?

Ему стало смешно. Сам того не понимая, он бежал быстро, чтобы скорее закончить положенный ему маршрут, то есть добежать до сломанной березы и рвануть обратно. Между тем, если уж так неймется работать, можно было бы просто повернуть к дому. Но ему, профессиональному спортсмену, это и в голову не приходило — сойти с дистанции даже и по уважительной причине.

Он добежал до своей березы, вымотанный, довольный, размышляя теперь о вещах отдаленных — о Новом годе, о елке, о Танюле в наряде снежинки. Потапову даже хватило терпения проделать водные процедуры. Но завтракать уже не было сил!

С мокрыми волосами, весь электрический от бодрости, с чудесным, легким, голодным желудком он сел к столу и принялся за дело. Это было как бы ответвление от основного пути. Хотя, может быть, такое ответвление, которое только сокращало дорогу. Но главное: там где-то впереди виднелся один странный пункт, в существование которого Потапов не очень пока верил, уж больно странным он казался. Полжизни бы, кажется, сейчас отдал за то, чтобы встретиться с кем-нибудь из той комиссии по расследованию его злополучных испытаний.

Он работал до двенадцати дня, а потом бросил. Он сказал себе, что иначе, без еды, башка будет болеть — не остановишь. Спустился, поставил на плиту чайник и сковородку для яичницы… Но на самом деле знал, что дело все-таки не в голоде. Просто он уже, можно сказать, докопался до того, что сегодня утром казалось ему завернутым в тайну новогодним подарком.

Это бывает иногда, бывает. Это как раз то самое, что называется: шел в комнату, попал в другую.

Он съел яичницу, ощущая, как она необыкновенно вкусна после голодовки… А обычно говорят: когда волнуешься, не замечаешь вкуса еды. Вранье! Просто надо несколько раз как следует не поесть!

Он налил себе чая. Но тут же забыл про него, сходил наверх, взял свои странички, сел за кухонный стол, отодвинул развалины завтрака. Тут заметил, что забыл карандаш. Отправился за карандашом и сообразил, что мог бы здесь, наверху, и заниматься, раз завтрак окончен, раз чая не хочется. Э, да не все ли равно!

Еще раз все внимательно просмотрел. Сомнений не было. То есть у кого-то они, наверное, были бы, потому что здесь существовали пока не строгие доказательства, а лишь обрывки, наметки. Но для самого Потапова это не имело значения. То, чего не было на бумаге, было у него в голове.

Он шел к своему открытию, к формуле своего великого «Носа». По пути ему попался промежуточный финиш, частный случай чего-то не очень значительного, один из тех рядовых солдат, который никогда не будет стоять на параде потаповской будущей статьи. Но именно этот солдат, оказалось, решает судьбу своего генералиссимуса.

На тех прерванных испытаниях Потапов своею волей начальника разрешил произвести соединение их «приборчика» и не полностью кондиционной выхлопной трубы. Потапов счел, что это не страшно, что просто отстают ГОСТы и рекомендации министерства. А вышла неудача.

Причина?

Ее должна была копать (и копала сейчас) комиссия. Но причина-то для комиссии в принципе была ясна: некондиционность трубы. И сейчас, наверное, они на самом деле ничего там не копали, а только скорее хотели доказать свою правоту.

Но причина была совсем в другом. В неожиданном.

Вот как это примерно выглядело. Скачет вперед наука. За нею конем-тяжеловозом тащится практика, складывает на воз прибыток, открытия. Приспосабливает их к своему домашнему хозяйству. Скажем, наука сконструировала модель атома. Практика построила атомную электростанцию.

Все знают: модель атома неточна… Что там на самом деле творится — одному богу известно… пока. Однако практика игнорирует такое положение вещей. И сколько можно применяет открытие в своих целях. Появляются атомный реактор, атомная бомба. И практику, извините за тавтологию, практически не интересует, как там выглядит на самом деле эта модель. Не интересует до тех пор, пока не случается что-то непредвиденное. Пока практика (вольно или невольно) не вылезает за очерченные границы знания. И тогда может случиться… да в принципе что угодно: непредсказуемое, чудо. Именно это и произошло в случае с Потаповым. Он сконструировал «Нос» — прибор для определения состава газа, выделяемого их «приборчиком» при известных, не будем говорить каких, условиях (примерно так было сказано в авторском свидетельстве). И «Нос» действительно определял и определяет. И все заинтересованные лица в принципе знали, как он работает, прибор Потапова. И этого было достаточно… до поры до времени.

Но вот однажды условия изменились: труба стала не та. И тогда «Нос» вдруг заработал по-иному. Его чувствительность увеличилась на порядок. Он стал унюхивать то, чего вовсе унюхивать не должен был. И вот, пользуясь старым своим кодом, он выдал сигнал: «Опасно! Надвигается авария!»

К этому пришел Потапов, когда решил заняться теорией «Нового Носа», куда простой «Нос» входил составной частью. Между прочим, выскочили и еще кое-какие побочные явления, которые можно было ожидать от маленького «Носа» при соответствующем изменении условий.

Потапов отбросил карандаш, хлебнул остывшего чая… А прав был все-таки мудрый ПЗ. То есть он был совершенно не прав. Не в трубе и не в приборе дело. Так что его техническое чутье — липа. Но вот чутье на аварийные ситуации — это извините! Гений! И говорил ведь: не надо. А Потапов все-таки уперся.

И погорели испытания. Теперь-то ясно, что их можно было бы продолжать. Но поди это знай!.. Приостановлены. Больше чем на месяц. А это же убытки, убытки, план вверх тормашками.

Стоп, елки-палки! Срочно звонить. Чтоб хоть сегодняшний день отыграть! Он вскочил и тут же сел… Что ты доложишь и кому? Вот эти разрозненные хвосты и кусочки? Нет, милый, ты должен сесть и все как следует описать. А после уж докладывать. Он собрал свои бумаги, отправился наверх. Сколько здесь работы? Часа на три? А мы еще и поднажмем!

Оказалось, однако, что не на три, а на все шесть. И когда Потапов отвалился, полуживой, но весьма собою довольный, времени было уже половина восьмого… Ну и чему ты, парень, радуешься, говорил он себе благодушно, «мы сами копали могилу себе» — вот что ты сейчас делал, понятно?

Однако эта вполне справедливая мысль прозвучала для него совершенно не страшно. Главное, что Потапов теперь знал этот вопрос вдоль и поперек, мог лекции читать желающим… Ладно. Пора ехать. Звонить.

Он погнал Севкиного коня, пришпоривая и пришпоривая его. Велик послушно бежал, сам собою бренча на колдобинах звонком. Народ расступался перед ним беспрекословно. А еще бы, когда на тебя летит двухметровый детина — попробуй-ка не расступись!

Он затормозил у почты, выхватил из кармана свои листы. Почта просто оказалась на замке, а уличный автомат сломан.

Не раздумывая, Потапов снова вскочил на велосипед: в Москву или куда-то, но позвонить!

Вдруг некое короткое замыкание произошло в нем. Он бросил крутить педали. Велосипед побежал медленнее, все замедляясь. Тут ему под ноги лег небольшой уклончик. Велосипед окончательно пошел своим ходом… Больно ты здоровый, говорил себе Потапов, и больно ты импульсивный. Так не бывает. Здоровые мужики, они должны быть спокойными. Слыхал ты об этом? А иначе угодишь в лечебницу.

Ну куда ты кинулся? На улице вечер, ночь. В институте одни сторожа. А испытания под твое честное слово все равно не начнутся — это уж ты мне поверь!

Домой он вернулся пристыженный, присмиревший. Сел на террасе, включил транзистор, из которого сейчас же выскочили излишне бодрые ребята с радиостанции «Юность». Не меньше часа они мотыжили потаповский интеллект. После этого Потапов лег спать и спал всю ночь как убитый.

А действительно — кому же звонить?

Теперь, утром, когда к его услугам были и автомат и телефон на почте, он вдруг замучился сомнениями.

А в самом деле, кому? В контору — значит, Порохову. Новый Генеральный, может быть, мужик неплохой. Но знакомы они неблизко, совсем не так, чтобы по телефону можно было решать такие важные вопросы.

Значит, в министерство? Но там, в кругу административных ученых, еще более в цене был доклад, а лучше — докладная записка. Тут и за неделю не обернуться!

Неуверенно как-то, словно прося самого себя, Потапов подумал: Сереже бы Николаичу позвонить! А что, бывает ведь такое везение: может, Луговой именно сегодня на денек заехал из санатория домой — кардиологические, они все больше под Москвой. Потапов звонит, а Генеральный сам снимает трубку — ситуация в принципе реальная… Ну что ж, попытка не пытка, как говорил один инквизитор.

— Слушаю. (Голос женский… Это еще что такое?.. Из глубин памяти Потапов извлек некую сестру Лугового, которая живет, кажется, в Саратове… Стало быть, сестра. Что бы это значило?) Слушаю!..

— Нельзя ли поговорить с Сергеем Николаевичем?

— Он на службе.

Потом выжидательная пауза, потом короткие гудки. Потапов половил немножечко воздух, приходя в себя от радости…

Телефонистка, томная девушка с большими зелеными глазами, смотрела на него с некоторой надеждой на кокетство… Дает Лужок!.. Положил на блюдечко перед телефонисткой пятнадцать копеек и стал набирать институтский номер Лугового. Но почему-то не прямой.

— Ленуля! Привет. Потапов.

— Саша! — она была рада по-настоящему. И в то же время — вот же секретарская натура! — он уже не был ее начальником. Он был подчиненным ее начальника. Поэтому теперь и в помине не осталось никакого «вы» и никакого «Сан Саныч». — Куда же ты пропал на столько времени? Обещал звонить…

Этот поток надо было прервать. И Потапов вклинился довольно жестко:

— Луговой у себя?

— Да.

— Он давно на службе?

— Четвертый день.

— Соедини-ка меня с ним.

— Там у него вообще-то Порохов.

Потапов ничего не ответил.

— Ну хорошо. Сейчас постараюсь…

— Да, — сказал Луговой, — слушаю.

— Привет! — закричал Потапов, и телефонистка, которая с интересом слушала его разговор, вздрогнула. — Вы как себя чувствуете, Сергей Николаич? Дико рад вас слышать!

Так он продолжал некоторое время, пока не заметил наконец, что Луговой с ним довольно сдержан. Тогда и Потапов остановился. Как черная кошка по разговору их прошла пауза.

— Ну, чем занимаешься? — спросил Луговой весьма сухо.

— Чем занимаюсь?.. — Потапов не умел скрыть обиду. — Ковырялся — чем же еще!

Это было их студенческое слово. Хотя Луговой учился на несколько курсов старше Потапова, но слово существовало и при том и при другом. Оно значило то же, что в других человеческих компаниях значат слова: вкалывать, ломить, ишачить. Особенно его привечали в НСО, научном студенческом обществе. Теперь Потапов совершенно непроизвольно выпустил из дальней памяти это словцо.

— Ну и чего ж ты наковырял? — спросил Луговой уже несколько иным голосом.

— Все-то рассказывать будет долго, — ответил Потапов, продолжая быть в обиде. — Ну а самое на данную минуту важное: я узнал причину… неувязочки моей. Насчет «приборчика» и этой трубы… — Он оглянулся налево-направо, все пусто, а телефонистка явно не была иностранной разведчицей…

— Ну я понял, о чем ты, — прервал его Луговой. — И что за причина?

Сразу стало не до обид! Хотелось побыстрее растолковать то, что он нашел. А там посмотрим, останется ли еще у Лужка скепсис или весь испарится.

Его открытие (открытие своей вины), на одну отделку которого Потапов истратил чуть ли не целые сутки, разместилось в этом телефонном разговоре всего-навсего в двух-трех минутах интенсивного монолога. И вот, неожиданно исчерпавшись, Потапов замолчал.

— Ты уверен в том, что ты сказал? — спросил Луговой, и в голосе его Потапову послышался какой-то подвох. — Уверен?

— Ну… Не пойму чего-то… Конечно, уверен!

— А я тоже в этом уверен!.. — Луговой улыбался. — Ты опоздал, Саша. Уже получено заключение комиссии. Вывод тот же. Со вчерашнего дня испытания возобновлены. В среду комиссия докладывает результаты. У нас в конторе! — Тут Луговой сделал паузу, и Потапов догадался о ее значении: Лужок гордился собой — вот, мол, вернулся, и опять контора — центр мироздания.

— Понимаю вас, — сказал Потапов.

— Твоей судьбине, однако, не позавидуешь… Заезжай-ка, посоветуемся… Да и вообще пора тебе на работу, дружок.

Лишь секунду Потапов размышлял:

— Нет, Сергей Николаевич, не смогу, извини. Прямо на комиссию подскочу, ладно?

Луговой молчал. Было ясно, что совсем не одобрительно. Когда пауза слишком уж затянулась, он сказал глуховато:

— Не понял тебя.

— Ну… ковыряюсь тут… На час не могу отойти!

— Ты что там, эксперимент ставишь, что ли?

— Ну почти.

Генеральный опять замолчал. И Потапов понял, что Луговой испытывает те же чувства, которые он сам испытывал в первые дни знакомства с Севой, когда без конца ему казалось: ох загибает мальчик!

Неужели я так изменился за этот месяц? — подумал Потапов. Ничего себе, родной Лужок не узнает.

— Сколько у тебя отпуска осталось?

— Да вроде еще дней десять…

— Ну ладно, гляди сам. — И положил трубку.

Естественно было бы предположить, что Потапов отправится домой в глубокой задумчивости и долго будет взвешивать все за и против. Ничего этого, однако, не происходило. Он гнал свою велоконягу крупной рысью и размышлял только об одном: успеет он или не успеет. Комиссия в среду. Это значит в запасе пять дней. Считая сегодняшний… Так успею я или не успею?

А почему он, собственно, должен успевать, что за спорт?

Ну… Валино письмо прочитаю. И комиссии буду спокойно смотреть в глаза… А при чем здесь комиссия? К испытаниям это отношения не имеет. Срыв испытаний — это твой волюнтаризм, твои начальственные телодвижения, за которые и ответь! А «Нос» — научная работа. Так что совершенно разные плоскости. И никак они не совпадают.

Но тут он усмехнулся. Эх ты, химик-технолог! Совсем ты геометрию подзабыл. Две плоскости, если они не параллельны, уж обязательно где-нибудь да пересекутся…

Нет, он не хотел оправдаться перед комиссией, не хотел смягчить ее удар. Но в то же время и хотел оправдаться — перед собой, хотел смягчить удар, который наносил себе сам.

С такими не очень ясными мыслями, но зато готовый работать упорно и неустанно, как целая артель сизифов, Потапов вошел к себе наверх и так хищно сел за стол, что, казалось, все неразгаданные проблемы просто упадут перед ним на колени.

Однако этого вовсе не случилось. Когда перед вами два куба чурок, которые надо развалить, можно сколько угодно кричать, что, мол, берегись, зашибу, — работы от ваших боевых кличей не убавится и не увеличится. То же самое происходит и с теоретическими вопросами.

В этом Потапов убедился очень скоро. Во время обеда прикинул свою среднюю скорость продвигаемости к заветной цели. Конечно, это скорее было шуткой. Потому что он понятия не имел, как она выглядит в окончательном виде, его заветная цель, и что принять за единицу скорости. Все же он вычислил что-то и, поглощая перекипевший суп из пакетика, разделил примерное количество оставшихся трудностей на среднюю скорость. Получилось время, часы: пятьдесят пять с небольшим часов чистого рабочего времени. Расчет был простой. Больше одиннадцати — двенадцати часов в день все равно не прозанимаешься. А дней как раз пять. С этим он завалился спать, потому что ему слишком хорошо было известно, что после обеда его голова не работница.

И он уснул — как бы в приказном порядке. А потом работал: без роздыху, забыв, что когда-то его тянуло к папиросе и он должен был делать приседания, чтобы выбить из себя эту дурь. Уже ничего для Потапова не осталось. Только эти листы и бесконечный разговор с самим собой.

Вдруг стало темно. Что за черт, гроза, что ли?

Он включил лампу, посмотрел на часы — без десяти десять. Ничего себе! И снова продолжал работать.

Через какое-то время он почувствовал, что больше не может. Наверное, то же самое чувство возникает у электромотора перед тем как перегореть.

Потапов встал… Вроде надо было что-нибудь поесть. Но вместо этого подошел к постели, разделся кое-как, лег и уснул.

Проснулся чуть раньше шести. Но встать в ту же секунду не было сил — сон еще висел над ним как туман. А чего это я, подумал Потапов, чего это я вчера бессонницей не мучался? Сам же себе объяснял, что от переработки у меня бессонница, и сам же за одну секунду уснул… Он размышлял некоторое время над этой столь серьезной спросонья проблемой. И решил: наверно, когда по-настоящему наковыряешься, тогда уж не до бессонниц!

Встал, оделся, пошел наверх. Подумал: до завтрака малость подзаймусь… Про бег и зарядку не возникло у него и полумысли. Это все осталось в позавчера, в курортном житье.

Так он занимался почти до обеда. И потом сон снова свалил его. Чтобы не ходить вниз, он лег на двух старых пальто, висевших в углу словно бы специально для Потапова…

Проснулся, доел остатки вчерашнего супа. Посидел на кухне, глядя в окно. Но не видел там ничего. Не видел, как спешат, наливаются гроздья запоздалой сирени у лавочки. Как их много, как чудно они распустятся буквально через несколько дней. А то и завтра!

Потапов думал о своем, только о своем и ни о чем другом! Встал, сунул руки в карманы, пошел наверх, не замечая того, что разговаривает вслух…

И все же эти первые полтора дня были только началом испытания. Вечером он всерьез почувствовал, что надрывается, что производительность труда быстро ползет к нулевой отметке. Но продолжал работать, продолжал заставлять себя.

На самом позднем закате он вышел немного пройтись — хотя бы вокруг дома, хотя б по дорожке… Ну что? С очевидностью надо признать, что это вот самое и есть работа на износ. Ты говоришь: всего пять дней, ни черта не случится. А я думаю, что эти пять дней могут тебе шарахнуть по мозгам очень неслабо! Ты делаешь сейчас, может быть, самое важное дело в своей жизни, а тебя тошнит от работы. Ты ею так объелся, что из ушей полезло. Куда же это годится, человек!..

Он открыл калитку и стал смотреть на Севины сосны, которые медленно-медленно уходили в темноту, словно куда-то вдаль. Надо было идти работать. Или можно было отправиться погулять… Погулять. И маленький человек уже почти праздновал победу. Но победы испытать было ему не суждено.

«Делать!» Приказ этот был так же силен, как приказ сжиматься сердечной мышце и работать легким. Он шел из глубины, из подкорки. А кора лишь пыталась его привести в божеский, логически удобоваримый вид.

Ненасытное вдохновение беспощадно жрало потаповский мозг: «Скорее! Еще! Еще! Хочу знать все, до конца!»

Он закрыл калитку, со звяком накинул щеколду, чего обычно никогда не делал, и отправился в дом.

С этого момента и на протяжении оставшихся до срока трех суток он только работал. Такого с ним никогда не бывало Раньше он обязательно так или иначе щадил себя, останавливался. Но не сейчас. Будто у него сломались тормоза и он летел, летел с какой-то горы. И ясно, что летел в пропасть. Только гора была достаточно длинной, и поэтому он все еще жил, а не превратился в лепешку из мяса и тряпья.

Когда наступало ощущение перегретого электромотора, он ложился спать здесь же, на старых пальто. Потом вставал и снова садился за работу. Есть ему совсем не хотелось. Он и не помнил, ел он что-нибудь за эти семьдесят два часа. Наверное, ел.

Мысль его работала точно и без перерыва. Проснувшись, он уже знал свой следующий шаг по пути к «Носу».

Так, сегодня последний день, сказал он себе однажды… Время растянулось для него в огромный тоннель, где иногда мелькают полуосвещенные участки, а иногда несешься в кромешной тьме. И вот сейчас был участок с полусветом.

Чувствуя, что он отлежал себе до деревянного состояния правый бок и руку, Потапов приподнялся, сел. Подумал: ну буквально как в ночлежном доме! За окном в небе была какая-то неясная серятина, от которой сделалось вдруг тоскливо Потапову. Хотя какое ему дело до погоды? И все же было обидно. Он продолжал глядеть в пасмурное окно и чувствовать, как в правой руке его и в боку гнездится целая куча иголок. Да, вот и выдохся Потапов… Работать не хотелось совершенно.

Так прошло несколько тоскливых минут.

Серое небо за окном стало меняться. Светлеть, светлеть, а потом посинело. На нем, оказывается, не было ни облачка! Потапов проснулся в тот момент, когда солнце еще не успело выйти из-за горизонта и пепельное небо кажется пасмурным.

Сразу вслед за солнцем пробежал ветерок — легчайший, тот, который в старину называли зефиром. Сил его хватало лишь на то, чтоб едва-едва шевельнуть березовые листы. Но зато он полон был необыкновенной свежести. Собственно, то вообще был не ветер, а одна только свежесть в чистом виде.

Потапов поднялся, оцепенение отпустило его. Нет, это неправдой было бы сказать, что он почувствовал некий прилив энергии, просто он понял, что снова может работать. Вот и все.

Я ведь где-то совсем недалеко, сказал он себе, совсем недалеко от места назначения. Надо идти и идти вперед. Все мне понятно, дорога прямая. Лишь бы не упасть. Но я не упаду. Сил у меня хватает.

Он еще несколько раз нырял в сон и выплывал на поверхность, где была его работа. Но вдруг около пяти часов вечера он остановился перед совершенно запертой проблемой. Потапов это сразу понял, отложил карандаш. Сердито и напряженно смотрел на бумагу. Вот она, стена. За нею сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце та самая игла, на конце которой Кащеева смерть… Все ясно! Но стену было никак не преодолеть.

Я просто отупел малость, подумал Потапов, устал и отупел. Он положил голову на руки — словно перечеркнул всю свою работу. Закрыл глаза, прислушивался к себе. Но задача оставалась все такой же запертой… Вроде и спать ему не хотелось. Но делать-то больше было нечего. Он лег на свое ночлежное ложе, отвернулся носом к стенке, чтобы не мешало солнце. А солнце в тот день светило вовсю… Лежал. Сердце, прижатое к полу, стучало слишком заметно.

Сколько же я так собираюсь лежать?.. Он и сам этого не знал. Вообще не знал, что ему делать… Собраться, вот что! Столько всего придумал, такой огромный путь прошел, а перед последней задачкой помирать, что ли? Ерунда какая!.. А тайно все прислушивался к себе, карауля, не появится ли в голове какая-нибудь идея.

Так он пролежал еще несколько минут в полной тишине. Только ветер шелестел березами. И наверное, он все-таки был усталый, потому что уснул, прижав свое сердце к жесткому полу.

Но и во сне продолжал работать. Ему увиделось, как он сидит и пишет на листе бумаги какие-то формулы. И в то же время стоит у себя за спиной и хочет посмотреть, что же такое он пишет. Но не видел этого… Нет, было не темно, а как-то расплывчато перед глазами… Но вдруг этот сон начал таять и сбиваться. Потапов понял, что это сон, потому что ему стало сниться, что над ним наклонился Сева.

— Сан Саныч! Миленький, ты чего спишь? Ты не заболел?

— Сева, не мешай мне, я решаю очень важную задачу. У меня завтра комиссия.

Тут он увидел Машу. Она почему-то сидела на диване в их старой квартире, перед закрытой дверью в спальню. Она сидела молча. Но Потапов слышал ее голос.

— Да не мешай, Сева, пусть он спит. Заботься о том, кто тебя просит!

Нет, это не сон, подумал Потапов, не могут быть во сне такие длинные фразы. Они наяву, а я сам во сне… Он увидел опять тот лист бумаги с формулами… с решением задачи. Но написано было как-то нечетко. Тогда Потапов стал протирать стекло. Или не стекло, но что-то невидимое, как в замороженном трамвае протирают окно, чтобы разглядеть, где ты едешь сейчас: уже у Комсомольской площади или еще только на Каланчевке… И так он протирал, протирал, но ничего не мог увидеть.

Тогда он вернулся к началу своего сна. Сказал, что надо посмотреть все с самого начала, и стал смотреть. Вот он сидит за столом и пишет на листе бумаги. И вот он же стоит у себя за спиной и заглядывает через плечо себе — в формулы и знаки… Но опять не видит их! И тогда тот он, который сидел за столом, взял этот лист, обернулся к нему, который стоял за спиной. Так впервые Потапов взглянул себе в лицо. Он смотрел на себя очень серьезно, спокойно. Без всякой, даже дружеской улыбки.

Потом он взял этот лист. Это были какие-то странные записи. Это была словно бы карта местности, по которой ему предстояло пройти. Таких обозначений по-настоящему в математике нет. Но Потапов смотрел на них и понимал. Это действительно было как карта: коричневый цвет — горы, зеленый — низменность.

И еще он понял, что задачу эту можно решить. И он ее решит, сегодня же. Вот сейчас проснется и решит.

Но тут снова ему стал мешать Сева. Он бродил где-то по крыше и разговаривал со своей Машей. Потом он хлопнул шампанской пробкой. Но получилось слишком гулко… Это дверь, он дверью хлопнул, сообразил Потапов. Стало быть, он все-таки приехал.

От этих стуков, голосов и шагов лист снова пропал. Но ведь я помню план, сказал Потапов. Он взял чистый лист, и постепенно под его взглядом на листе стала снова проявляться, словно на фотобумаге, та самая карта. Потапов аккуратно свернул ее, положил в карман пиджака. А теперь, он подумал, можно и поспать по-настоящему. Раз все решено!

Но поспать ему не удалось.

Именно в это мгновенье он и проснулся.

Сразу встал и пошел к столу. Пусть у него был план математической местности. Но ведь эту местность еще предстояло пройти. Он сунул руку в карман пиджака… Вернее сказать, попытался сунуть, потому что был он не в пиджаке, а в свитере. Потапов усмехнулся, покачал головой… Что-то еще ему там снилось. Ах, да. Вспомнил… Он прислушался — нигде в даче ни звука. «Сева, — крикнул Потапов, — Севка! Ты здесь?» В ответ снова ни звука… Господи, надо же быть таким идиотом. Совсем я с ума сошел.

Но подумал об этом без раздражения, а скорее даже с удовольствием. Потому что в голове его сверкающими крупицами, брильянтовыми зернышками проявлялся план математической местности, по которой ему предстояло пройти. Опять наступило такое знакомое по этим четырем дням состояние оцепенелой сосредоточенности.

Мельком он взглянул на часы. Времени было начало девятого. Ну, вперед!

Да, у него был хороший план местности. Но одно дело план, а другое дело — сама местность. Если, скажем, ты даже знаешь, что сейчас должна попасться река, это отнюдь не избавляет тебя от необходимости ее переплывать. А там еще и горы, и надо заниматься скалолазанием, и джунгли, где приходилось работать мачете за милую душу.

И вот наконец наступило знакомое состояние перегретого мотора… А черт с ним, подумал Потапов, на износ так на износ! Ему уже не надо было беречься для завтра. Он знал, что сделает все сегодня. Должен! И пусть перегорает — больше не понадобится… А там починим!

Он продолжал идти вперед… Вся душа его была сведена как судорогой — от постоянного, беспощадного к себе усилия. Но задача решалась, и дорога с каждым шагом становилась короче.

И вот он сделал последний шаг.

Сначала как бы не понял этого. Метнулся мыслью вперед, в сторону. Он стоял на вершине. И дальше — это уже была совсем иная дорога, с другими средствами, и с другими ресурсами, и с другими идеями. А внизу была пропасть.

И тут как раз — на краю той пропасти, но на вершине! — Потапова обуяла невероятная радость и гордыня, что он сделал это. Он хотел было вскочить и заплясать. Хотел устроить себе пир горой, вообще дать такую раскрутку, какую только в юности давали.

Но вместо этого он просто доплелся до своего ложа и упал — впервые имеющий право спать спокойно, спать долго. Спать.

Он лег на спину и подумал: да, все-таки я гений! Потянулся. Свет от непотушенной лампы лез в глаза. Но уже не было сил подняться. А ведь можно было бы пойти вниз, лечь на нормальную постель. Даже и пожевать что-нибудь…

Вместо этого всего он, как в прошлый раз, повернулся на левый бок, притиснув сердце к полу…

Да, гений ты, гений, товарищ Потапов.

И уснул.