Из жизни Потапова

День первый

Проснулся и понял, что уже поздно, хотя сквозь задернутые шторы нельзя было разглядеть, светло сейчас или только светает. Он чувствовал себя здоровым. Лишь поблизости тихо копошилась какая-то печаль.

Раскинул руки — он любил так полежать. Левую руку отбросил смело, правую осторожно, чтобы не задеть Элку… рука его ударилась о холод пустой подушки. Но он даже не вздрогнул, потому что опять уже помнил все. Лежал не шевелясь, напряженно.

Но что так вылежишь? Лишние нервы трепать… Поднялся, чувствуя, что каждое движение болью отдается в душе. Тапочек поблизости не было. Он побрел босиком. А куда, собственно? Умываться, что ли.

В большой комнате увидел ночлежное место, где он проспал полночи. Рядом валялись рубашка, майка, трусы. Дверь гардероба была разинута и открывала любому взгляду все нутро. У дивана косолапились носами друг к другу тапки. На стуле, свешиваясь одним плечом, полупьяно висел пиджак.

Тоска объяла Потапова. Он стоял среди всего этого молчания и чувствовал, что начинается его новая жизнь… более холодная. Что молодости конец! «Вернулся мельник вечерком» — а ведь это, Сев, про меня!

Ему вспомнились осенние Сокольники… Там кленов опадающих целые леса. Они идут, держа Танюлю за руки. И настроение такое у Потапова — то ли грустное, то ли дурашливое… «Алик, давай в «Сирень»-то заглянем». — «Ну ты что? С ребенком в пивную. Какой ты, право…» Оказывается, это и было счастьем.

Он пошел на кухню и долго стоял перед открытым холодильником. И наконец холодильник, устав противиться теплу, которое втекало в него невидимой болезнью, устало заурчал — на Потапова и на такое невезение с утра пораньше. И тогда Потапов наконец решился. Он взял два яйца, но не стал их ни варить, ни жарить, а просто выпил с куском посоленного черного хлеба… Дальше что? Чай, кофе? Съел яблоко, чего с ним почти никогда не бывало. Яблоки, апельсины ну и все тому подобное — это была у них в доме Танюлина забота… Теперь не было у него и Тани.

Где она сейчас? Да все нормально: небось пошла гулять с тестем. А Элка…

Он увидел, как жена сидит с чашкой кофе и папиросой в незнакомой комнате, за чужим столом. И волосы ее по-утреннему… А ну-ка замолчи об этом! Он резко встал — аж в голову ударило, стул за его спиной грохнулся навзничь…

Нет, не от злости он вскочил. Он не мог додумать этой ужасной мысли… Скорее, а ну скорее!.. Как куда? К Луговому!

Бегом, бегом! Спешка тоже наркотик. Уже сердце скакало, перепрыгивая само через себя. Он топал по квартире напролом. Боль, воспоминания — все хрустело! Квартира сразу стала тесна ему, двухметровому парню… Да я еще столько дел понаделаю!

Отставить пиджак. Давай-ка сюда свитерок серенький, который они в Риге купили с… А ну-ка, отставить! Купили и купили. Правильно сделали… Это ж надо же! И рубашечки мне все перед уходом постирала? Отлично! Чистые рубашечки нам в жизни пригодятся… Носки? Носков у нас навалом!.. Плащ, шляпу — готов, Сан Саныч. Вперед!

Он вылетел из подъезда и увидел, что на улице дождь. Зонт бы надо? И вдруг понял, что одно дело спешка, другое — бегство, и ему слабо сейчас вернуться в квартиру.

Ну и пусть будет слабо, не расстраивайся… Неожиданно в Потапове появилось вдруг то чувство жалости, с которым относятся к себе больные люди… Ну и ничего, не расстраивайся, пойдем… И поднял воротник…

От больницы он долго-долго шел пешком — все зализывал раны, которые нанес себе вынужденным оптимизмом. Даже рассказывал там анекдотец из армянского радио — Лужок засмеялся… Эх, Сереженька! Быть бы тебе сейчас здоровым…

Родная Москва жила, ничего не зная о несчастье Потапова. Здесь, в центральной части города, улицы были не так длинны, как у него на окраине, и не так прямы. Они словно перетекали друг в друга, лицо их все время менялось.

Говорят, будто в Москве есть кусочки всех русских городов. Но сейчас Потапов шел именно по Москве! Район Бауманской, бывшая Немецкая слобода. Более московского места и не представишь. Только если Кремль, подумал Потапов, да Красная площадь… Многие дома стоят здесь еще с петровских времен. Теперь их тоже выламывают, теснят. Но не так-то просто они сдаются. С боем. Стены толщиною в метр — попробуй-ка!.. Но, конечно, громят и их.

Места здесь Потапову были все знакомые. В этой церкви со сшибленными крестами, переоборудованной в спортивный комплекс, он тренировался. И здесь однажды пришлось рубиться в финале с командой МВТУ. А там вон, на месте несусветно огромного семнадцатиэтажника, стоял деревянный приветливый такой и скрипучий домишко. И в нем жила некая Галка Олейникова. А подружка у нее была Наташа…

Шагал Потапов, и вроде погода стала разгуливаться. За тучами ясно чувствовалось близкое солнце. Дождь кончился, асфальт стал понемножечку высыхать и белеть.

Настроение стало ровнее, он думал о всякой всячине, об архитектуре и о том, до чего ж Яуза-река была мазутная, а теперь вроде почище, и все вспоминал какие-то матчи. В общем, это был такой район — память знала его назубок.

За Госпитальным переулком, в совершенно новом сквере, он присел покурить.

Он удивленно подумал, что еще не курил сегодня… дела! Времени было почти два часа.

И сразу после первой затяжки, когда так сладко забилось сердце, опять очнулись его печаль и горечь.

Неожиданно поднявшийся весенний ветер рвал над головой у Потапова облака. От первой сигареты он прикурил вторую, от второй третью. Опустил голову, глубоко дыша дымом.

Начиналась его новая жизнь — ничего не попишешь! Таня раз в две недели, вечера — лишь бы куда рвануть… Да и много всего! Какая-то женщина, которую он вынужден будет завести… Эра синтетических или темных рубашек: одни проще стирать, на других грязь незаметней… Но не это главное. Главное — как Элка сидит на краю кровати, а тот целует ее в голое плечо… Потапов стал прикуривать четвертую сигарету. Но тут же бросил ее. Вперед, вперед! Только не оставаться наедине с собой.