Из жизни Потапова

Жизнь на 127 вольт

Потапов в это почти не верил, но тем не менее они и в самом деле купили билеты. Потом поехали к Севке в мастерскую захватить то, что необходимо мужику на неделю житья — пару трусов, пару рубах, пару носков.

Они шагали по знакомым Потапову местам, по площади Разгуляй, которая давно уж перестала быть площадью из-за тесно сгрудившихся домов, а была всего лишь перекрестком, на который стекались с разных сторон четыре улицы.

Потапов как-то слишком решительно вышел на середину мостовой, остановил такси. Он думал, что Сева сейчас спросит его — о чем-нибудь таком, на что неохота отвечать. Севка не спросил. Смотрел себе в окно, курил папироску. Потапов положил ему руку на плечо. Встретились глазами, улыбнулись.

— Мы все же куда? — спросил Сева.

— Ко мне. Соберемся по-быстрому — и ходу.

— Отлично! — сказал Сева, будто это и правда было отлично. — Мне как раз надо позвонить.

Сбрасывая вещи в походный свой толстенький портфель, Потапов услышал, как Сева в той комнате говорил в телефон:

— Машу, пожалуйста… Привет. Это я… Ну да, я, — он помолчал немного, слушая ее какие-то слова. — Ну конечно. Правильно… Просто с ума сойти, до чего верно ты обо мне судишь, — он еще помолчал некоторое время. — Ну так вот. Я уезжаю в командировку, на восемь дней. Если кто будет звонить… Нет. Ни заехать, ни приехать, ни наехать… Ага. И ты будь здорова.

Потапов услышал, как Сева положил трубку. Он хотел войти в ту комнату и остановился. Тихо присел на постель. Подумал: до чего ж мы с ним чуткие стали, просто до противного. Он меня оберегает, я его… Но продолжал сидеть.

Прошло несколько минут. Наконец Сева кашлянул и, видно уверенный, что Потапов ждет каких-то его слов, негромко сказал:

— Ты чего там затих? Бережешь мой покой?

— Я собираюсь, — ответил Потапов. — Буду готов через три минуты.

Он вышел из спальни, поставил перед Севкиным носом, прямо на стол, походный портфель. Неизвестно зачем, отправился на кухню… Вернее всего, для создания реалистической картины сборов.

И здесь он сразу обнаружил, что заходила Элка. И торопилась. На столике просыпано с десяток гречневых зерен. В пепельнице измазанный помадой «бычок»…

С каким-то грустным интересом Потапов раскрыл висячий шкафчик. Похоже, поубавилось кастрюль и прочей кухонной команды… Это у нее от матери — любовь ко всяким таким принадлежностям. Она какой-нибудь несчастный дуршлаг покупала, как хороший охотник заветную «тулку»… Сева заглянул к нему на кухню:

— Э! Да ты чего, Саш?

В каком же дурацком виде застал он Потапова: стоит человек и с тоскою смотрит на женушкины кастрюли. Позор!

— Сева. Давай относиться друг к другу менее бережно, а? Чего-то поднадоело!

Вышло это резче, чем ему хотелось.

— Пошли отсюда, Сев. Пообедаем где-нибудь — и на вокзал!

— Тогда пообедаем с водкой! — воскликнул Сева, словно в этом была вся его жизнь.

— Договорились!

Потапов давно не ездил в дальних поездах. И даже не просто давно, а очень давно. Наверное, с тех пор, как стал работать у Лугового. Дело в том, что их контора имела свой самолет. А Потапов в этом самолете имел свое постоянное место. Так он и передвигался по белу свету: от объекта до Москвы, от Москвы до объекта. Но говорить про это Севке казалось ему неловко, и он принял на себя роль неопытного в командировочных делах человека. Впрочем, он и действительно был неопытен по части железных дорог. Начисто забыл здешние ритуалы: чаепитие, обретение постельных принадлежностей.

В их купе ехала милая молодая женщина с четырехлетним парнишкой. Эти двое проделали огромный железнодорожный путь с восточных окрестностей БАМа, откуда-то из-под Тынды. И в поезде чувствовали себя отлично, совсем не замечали вагонного щелканья и лязга. Женщина вполголоса рассказывала о бамовских холодах. И о том, кто ждет их в городе Текстильном.

— Ну, кто тебя ждет в Текстильном, Ярославик?

— Дед Володя, — отвечал мальчик, надувшись.

— Он стесняется у нас, — улыбалась женщина. — А если бы не стеснялся, сказал бы: дед Голубчик! Ну, так кто ждет-то тебя, сына?

— Дед Володя, — повторил мальчик упрямо.

И железнодорожный этикет тоже подзабыл Потапов. Здесь можно хоть всю душу свою рассказать. Но имени почему-то говорить не полагалось. Так объяснил ему опытный поездной вояжер Севка, когда они вышли покурить. Вместе с ними вышел и четвертый жилец их купе, четвертый с половиной, как назвал его про себя Потапов.

Это был парняга лет двадцати. Он учился в Москве, а в Текстильный ехал проведать родителей перед началом сессии. По современной глуповатой моде, лучшим способом поведения он считал остроты.

Например, с довольно милой проводницей он разыграл сцену, что будто бы потерял свой билет. И только для того, чтобы на вопрос, какой у него был билет, плацкартный или купейный, ответить: «Охотничий!»

Севку из-за моложавости вида он принял за своего. И не переставая увлеченно красовался поминанием ресторанов, «баб», аэропортов и так далее, и тому подобным. Сева внимательно и серьезно слушал его, подкрякивая и подхмыкивая.

— Ты чего, Сев? — спросил Потапов, когда попутчик их удалился в туалет.

— Материал собираю! — Севка засмеялся. — Заметил, я все помалкиваю, да? Потому что я по физиономии из их поколения, а по разговору сразу станет заметно, что старик.

— Неужели ты об этом напишешь?

— А почему? Может быть, и напишу, — Сева пожал плечами.

Он вылечится, подумал Потапов, вылечится от этой Машки, к чертовой матери… Если уже не вылечился.

Да и я вылечусь… Слишком уж много мы плачемся, вот и все… Он лежал сейчас на верхней полке, куда забрался сам, хотя Севка, чувствующий себя как бы хозяином, готов был уступить ему место внизу. Он лежал и при свете аварийки видел их всех четверых, уже спящих.

Видел милую женщину, на руке у которой спал Ярослав. У них обоих лица были спокойны. Не сосредоточенны, не задумчивы, а просто спокойны. Они спали, чтобы скорей прошло время до встречи с дедом Голубчиком.

И Севка спал. Его Потапов видел в неясном вздрагивающем зеркале, словно в темной воде. Лица его Потапов разглядеть не мог. Но слышал сквозь стук ровное Севкино дыхание. Значит, и Севка был спокоен. Так и надо, правильно!

Но чуднее и безобиднее всех спал четвертый его попутчик, тот шалопутный парнишка. Он лежал на верхней полке, прямо напротив Потапова. Все черты лица его разгладились. Только полные губы были чуть напряжены. Они сложились в трубочку. И время от времени из них раздавался неясный шелестящий присвист… Вот тебе и рестораны, подумал Потапов. Эх ты, ресторанщик. Свистушкин ты, понятно!

Сам Потапов знал, что долго еще не уснет. Но вовсе не тяготился бессонницей, как бывает обычно. И от этого, от своей спокойной бессонницы, чувствовал себя много взрослее и опытней, чем эти трое с половинкой.

Ну, а теперь: о чем ты, Потапыч, хочешь сам с собой подумать?.. Сам с собой… А с кем же еще можно думать?.. Брось ты, не придирайся к словам… Колеса щелкали и щелкали. И за окном ничего не было видно, кроме пробегающих длинных огней…

Зачем я еду туда? Я еду в край непуганых девушек, да? Из-за этого? Я еду сам не знаю зачем. У меня ведь отпуск. Ты не забыл об этом? У меня отпуск. Вот возьму и расслаблюсь. Лягу, чтоб сквозь меня проросла трава… если там, конечно, есть трава. Хотя откуда ей там быть? В Москве и то мало, а уж на севере — тем более. Ну и ладно. Обойдусь как-нибудь без травы. Символически лягу на символическую траву… Тут он усмехнулся: и символически расслаблюсь.

Ему стало вдруг так необозримо спокойно, что он понял: если захочу, засну прямо сейчас, вот сейчас, на полуслове. И еще во сне о чем-то подумаю. Буду думать, что думаю, а сам уже сплю.

Нормальное умозаключение, просто-таки верх логизма. Как если бы компьютеру нужно двести двадцать напряжение, а его включили только на сто двадцать семь…

Тут на мгновенье он перестал засыпать: действительно, поживу-ка я вместо двухсот двадцати… поживу-ка я немного на сто двадцать семь… А что? Это мысль!