Из жизни Потапова

Элла Николаевна Соловьева

Он вышел на перрон Ярославского вокзала. У всех, кто торопился рядом с ним, была постоянная и понятная дорога: на метро, а может, на трамвайчике (но больше, конечно, на метро) до места работы, где в подавляющем большинстве и проходит жизнь человеческая: случаются крупные и мелкие счастья, несчастья, любовь и все тому подобное. Потапов же ехал не жить. Он ехал трепать себе нервы и разменивать бывшую семейную квартиру, в которой было прожито восемь или девять лет…

Разменивать — собираться… Испокон веку все сборы были Элкиной епархией… Ничего страшного, стал он себя убеждать, ничего страшного. Зато мы неплохо знаем, как собираются другие, по рассказам, понаслышке, по Джерому Джерому в конце концов: «Когда Джорджа повесят, самым дрянным упаковщиком в мире останется Гаррис».

И вот, успокаивая себя, он начал, неисправимый ученый, перебирать различные варианты и схемы. Чемоданы, корзинки, контейнеры… Наконец он воскликнул: эврика! И так обрадованно улыбнулся стоящему напротив парню, что тот даже попятился. Вернее, попятился бы, если б в переполненном вагоне метро было для этого место.

Идея, возможно, была и не столь нова. Но для Потапова она была вполне самостоятельной и в высокой степени остроумной.

Укладка — тара. Железная логическая связка. Но никакой тары, кроме походного портфеля и маминого чемодана, у него в наличии нет. Зато есть молочный магазин напротив, там горы картонных коробок. Таким образом проблема решена и элегантно и с наименьшими затратами, то есть, иными словами, весьма эргономично!

Чуть ли не бегом он припустил к молочной. И тут сообразил: а какие, собственно, вещи ты думаешь собирать, милый? В твоей дурацкой научной голове сложилась ситуация: переезжает некая семья, надо упаковывать вещи в лучшем виде.

Но семья не переезжает, а разъезжается. Разваливается… Он почувствовал себя брошенным, бессмысленным фантазером. Подошел к дому, поднялся по лестнице. Некурящее сердце его билось спокойно. Только ныло. Открыл дверь. Комнаты уже имели полуразоренный вид. Все будто бы стояло на своих местах и в то же время уже стронулось, уже сделало движение к выходу. Под окном, где у них обычно оставалось свободное пространство, чтоб Таня могла разложиться на теплом полу у батареи со своими кукольными делами, теперь горой навалены были узлы и свертки. Всю эту компанию охраняли три незнакомых Потапову чемодана. Один был новенький, магазинный. А два других — уже пожившие, поработавшие, но оба молодцеватые, хорошей кожи… Потапов не мог оторвать взгляда от них, от этого очевидного доказательства…

Ну-ка хватит! Большого труда стоило ему не пнуть их в бок. Однако прошел мимо… Только не в спальню. Отправился сперва на кухню. Здесь была та же замаскированная разруха. Приоткрытые дверцы, недовыдвинутые ящики разных там полок и шкафчиков.

Вдруг он услышал, как захлопнулась дверь. Ветер… Но тут же раздались Элкины шаги. Ну, поверни же голову, поверни, сказал себе Потапов, и спокойно посмотри на нее!

Она была в незнакомом плаще и в незнакомом платье. Она была бледна, но не той бледностью, про которую говорят: «Плохо выглядит», а лишь бледностью волнения. Она как раз была хороша. Губы чуть-чуть подмазаны, и глаза чуть-чуть подведены — только чтобы выделялись на бледном ее лице… Да, она готовилась к этой встрече. А Потапов совсем не готовился. Быстро вспомнилось, как он брился наспех, как шагал в нечищеных ботинках по мокрой траве. На мгновенье он почувствовал досаду: вот, мол, какой он стал запущенный. Но тут же: а чихать мне! Она готовилась — вот и отлично. А я совсем не готовился! Мне это не важно, понимаете?

Для верности он тихонько хлопнул себя по внутреннему карману, где лежало Валино письмо. Письмо приветливо хрустнуло в ответ. Элка слегка нахмурила брови, посмотрела на него с вопросом и несколько деланной тревогой:

— У… у тебя сердце?

Наверное, она не возражала бы, чтоб у Потапова от встречи слегка прихватило сердце. Он улыбнулся и покачал головой.

— Тебе сигарета нужна? — Это все она продолжала реагировать на его похлопывание по карману. Говорила она, кстати, своим обычным свежим контральто. И Потапов невольно, прежде чем ответить ей, прокашлялся. Получилось это несколько тяжеловесно — он раза два-три кхекнул в кулак и затем сказал:

— Не курю.

Элка теперь уже по-настоящему удивилась. Она села за их кухонный столик, достала сигареты.

— А может, все-таки закуришь?

Это был «Ротманс», отличные английские сигареты. В пачке не хватало штуки три или четыре — как раз столько, чтобы выглядело естественно… Все-таки Элка готовилась к этой встрече. А чего она мне, собственно, хотела доказать?

Потапов сел напротив своей бывшей жены… и невольно усмехнулся. Он ждал этой встречи. Но вот видишь как — перехотелось. Говорить было совершенно не о чем. И не из-за Вали, нет! Из-за себя самого. Больно болело, да хорошо зажило. Все!

Даже будто стало неловко от молчания, как неловко бывает с не очень знакомым человеком. На языке вертелся какой-то банально-обычный для таких ситуаций вопросец вроде: ну как дома? Элка медленно курила, все еще ожидая какого-нибудь значительного разговора. Наконец она решила его как бы подзадорить, сказала с неким намеком на бывшую теплоту:

— Ты даже квартиру свою не посмотрел…

Действительно, это было необычно для… для нормального человека. В сущности, это был рудимент переживаний по Элке. Так что она пустила шар правильно. Только опоздала. Вчера — да, еще попала бы, а сегодня, после этой вот встречи, уже мимо ворот!

Поэтому в ответ Потапов только пожал плечами:

— А где, кстати, ключи?

— У мамы! — сказала она чуть обиженно. — Если бы ты дослушал ее вчера… — Тут она открыла сумочку. — Вот твои ключи, я привезла тебе их!

Она подержала их секунду в руке — два ключа на веревочке. Потапов не двинулся с места, и Элка положила ключи на стол.

— Естественно! — Элка пожала плечами, словно хотела сказать ему: вот видишь, я правильно от тебя ушла, если ты мне даже ничего не можешь сказать!

Он поднялся, и Элка спросила:

— Ты давно видел Таню?

Показалось Потапову, она хочет его задержать. Но это был разговор, которого не избежишь. Потапов снова сел.

— Таню я видел четыре дня назад. Собираюсь видеть ее впредь. Собираюсь участвовать в ее воспитании!

— А почему так агрессивно?

— Просто излагаю свою программу. Надеюсь, ты отнесешься к ней с пониманием.

— «С пониманием», — повторила Элка, — ни дать ни взять — дипломатический термин!

Потапов снова поднялся: тихо! Про Танечку в таком состоянии нельзя говорить. Это ж, в самом деле, не подмандатная территория. Вот когда посажу ее на невслона, тогда и поговорим. Тогда и посмотрим, милая мама, что ты нам ответишь!

Зазвенело в прихожей. Потапов напряженно обернулся. Кто же там стоял сейчас, за запертой дверью?

— Подожди, — быстро сказала Элка. — Это ко мне.

Потапов остался на кухне. Путь ему теперь был отрезан. Может, она специально держала его здесь для каких-то своих планов? Элка между тем открыла входную дверь.

— Эллочка! Здравствуйте! — услышал Потапов. — Страшно рад вас видеть!

Далее в кухню прилетел звук сдержанного дружеского поцелуя. Потапов почувствовал вдруг, что краснеет. Он снова сел, не зная, куда девать глаза. Довольно тупо уставился в окно…

— Здравствуйте, Вадим! Хорошо, что вы приехали.

Наконец они появились на кухне. Потапов снова встал… хотя сейчас он встал к месту.

— Это, — сказала Элка, указывая на Потапова, — это… ну, в общем, это Александр Александрович Потапов.

— Захаров Вадим Васильевич!

Несмотря на джинсы и нестрогую куртку, человек этот имел удивительно ухоженный, какой-то успевающий вид. Пожимая Потапову руку, он тряхнул ее хорошо поставленным движением, как это сделали бы… ну, где-нибудь на приеме.

— Мужчины, садитесь, — сказала Элка со светской дружелюбностью.

— Верно. — Вадим Васильевич с удовольствием сел. — Это дело надо перекурить.

Он трыкнул «молнией», извлек на свет божий «Мальборо». Элка опять положила на стол свой «Ротманс».

— Не курю, — сказал Потапов.

— Бросил, — пояснила с улыбкой Элка.

Вадим Васильевич очень мило улыбнулся.

— Считаете, что рационально? — Он покачал головой, он был просто невероятно расположен к Потапову. — Я знаю эти истории — завязал, потом развязал… Нет, это не для меня: развязал, потом завязал. Вся жизнь как в узлах! — И засмеялся, довольный своей шуткой.

В таком же духе они потрепались еще некоторое время. То есть трепался, собственно, Вадим, Элка поддерживала его смехом, а Потапов просто сидел. Теперь бытует такая якобы интеллигентная манера: при всех обстоятельствах делать вид, что ничего не произошло. Жена уходит к любовнику и при этом говорит: «Конечно, мы останемся друзьями?» Какими там, к чертовой матери, друзьями!

У Потапова горько и пусто было на душе, словно с похмелья. Он встал, произнес, как бы отвечая на их вопрос:

— Да, собираться пойду…

Элка крикнула ему вслед:

— Чемоданы на месте, я их оставила тебе.

Она продолжала держать курс на «останемся друзьями». Зачем ей это надо? Мода, наверно.

Он вошел в большую комнату, закрыл дверь. Но этого ему показалось мало. Все слышались их голоса и запах заграничного дыма. Перешел в спальню и тоже закрыл дверь. На него всеми своими раскрытыми дверцами и выдвинутыми ящиками смотрел платяной шкаф. Потапов сидел на кровати и смотрел на этот шкаф, а шкаф смотрел на него. А между ними лежал раскрытый пустой чемодан.

Наконец он догадался: Элка уже собрала свои вещи — методично из-за каждой дверки. И где собрала, оставляла ящик полувыдвинутым… Условное обозначение. А я теперь буду собирать свое и ящики задвигать на место. Тоже условное обозначение… На секунду ему захотелось плюнуть на все, немедленно уехать.

Пестуя свою мысль о демонстративном отъезде, он стал снимать с вешалок рубашки. Хотел сперва класть хоть до какой-то степени аккуратно. Однако он этого не умел. Стал бросать как придется: носки, пиджаки, трусы, майки, свитер, домашняя ковбойка. Вдруг в одном из ящиков он наткнулся на постельное белье. И остановился пораженный. Она оставила белье… ну да, она ведь не может с этим… новым человеком спать на тех же самых простынях. Но и мне их в таком случае не надо!

И вдруг прямо-таки ужас одолел его, мистический ужас перед всем тем громадным комплексом забот, которые теперь обрушивались на него: магазин «Галантерея», прачечные, химчистки, мытье посуды, завтраки и ужины. Он еще не представлял, как это трудно на самом деле, он только обозначил комплекс задач.

И тут она вошла, бывшая супруга, молча остановилась в дверях. Потапов обернулся, все еще держа в руках стопку белья… О чем же они переглянулись сейчас?

О том, о чем словами так никогда и не скажут друг другу до конца жизни, которой и тому и другому осталось еще немало…

А зря мы все это затеяли, зря!

Но не было уже пути назад.

Тотальный сбор вещей — дело долгое. И муторное. И нервное. Все тебе кажется, что укладываешься ты не так, что места не хватит. Да еще едва ли не за каждую вещь ты цепляешься душой, вспоминаешь всю ее жизнь в этих стенах… Вот, скажем, жалкий графинчик. Олег специально стащил его в каком-то провинциальном ресторане и принес им: «Я человек холостой, бездомный. Так пусть это будет моя личная коновязь у вашего семейного очага…» Помнится, они тогда очень душевно выпили из этого самого графинчика!

Не возьму я тебя, подумал Потапов, к богу в рай… Словно вина Олега распространялась и на этот графин.

Так у Потапова по ходу сборов скопилось, кстати, довольно много «лишних» вещей. Он их складывал в большой картонный ящик (ящики он все же принес — пригодилось изобретение!).

Элка ушла и не появлялась уже часа два. В одиночестве Потапов чувствовал себя много лучше, ходил по квартире. И даже заметил раз, что напевает что-то… А потом опять замирал над какой-нибудь мыльницей, которая случайно осталась жива с той далекой поры, когда они впервые поехали вместе на юг. За Элкой это, кстати, водилось — покупать удивительно неломкие вещи. Хоть Потапов в свое время и взял ее белоручкой, однако в душе-то она всегда была прирожденная хозяйка.

Наконец, примерно в половине второго, когда Потапову показалось, что он собрал все, пришла Элка. На этот раз без своего стража. Молча постояла в дверях большой комнаты, посмотрела, как Потапов увязывает свои коробки. Между прочим, для нее вообще было очень характерно останавливаться именно в дверях… Об этом подумал сейчас Потапов впервые за двенадцать лет их знакомства. Экая значительная поза, усмехнулся он. Наверное, слизала у какой-нибудь киногероини.

— Ты что так смотришь? — спросила Элка. — А, Сан Саныч?

Не хотелось Потапову рассказывать, чего он смотрит и что думает об этой вот ее позе, интонации.

— Видишь коробку? — сказал он. — Тут вещи, которые я с собой не возьму. Погляди там… или я их просто выкину.

Элка кивнула, подошла к коробке, присела перед нею на корточки. Она не похудела и не пополнела с тех пор. Потапов отвернулся, стал снова увязывать свое барахло. Слышал, как Элка перебирает вещи.

— А графин-то этот чем провинился? — она держала в руках Олегов графин. Ну да: она же ничего не знала!

— Нужен тебе — забери.

— Все, что мне нужно, я уже забрала. Кстати, извини, что я это сделала первая.

Потапов усмехнулся:

— Извиняю.

Несколько минут прошли молча. Наконец Потапову уже решительно нечего было увязывать. Он поднялся. Элка снова стояла в дверях!

— Не пойму, — сказала она, — чего ты все время усмехаешься!

— Да ничего, просто так. Кончил дело, гуляю смело.

— Нам еще надо поговорить…

— Ни о чем нам больше не надо говорить!

— …поговорить о мебели.

Наверное, взгляд его показался Элке, довольно-таки обалделым. Она улыбнулась:

— А-а… ты чего?

— Нормально, нормально. Ничего!

А ведь, честно говоря, он совсем забыл про это. Забирать мебель было для него так же дико, как забирать… стены или забирать здешний воздух.

Медленно Потапов обвел взглядом комнату… В правилах современного хорошего тона записано, что муж должен воскликнуть: «Да ничего мне не надо!»

— Я возьму стол, четыре стула, полки с книгами и диван.

— А ты не мог бы… взять кровать вместо дивана?

— Нет, не мог бы!

— Но… пойми, мне это…

Он сдержался и ничего не ответил.

— А я бы тебе могла отдать кухню. Там у тебя помещение кухни не очень большое, но все уставится… Только холодильник я думала поделить…

— Поделить?

— Тот, кто его возьмет, половину отдаст деньгами… Или, если хочешь, книгами. Нам надо еще книги… И перестань, пожалуйста, бледнеть. Просто я об этом подумала, а ты не думал. Как и всю жизнь! Понимаешь? Как и всю жизнь!.. И о размене я подумала. А ты, естественно, пребывал в гордом самолюбии.

— Иди ты к чертовой матери! — раздельно сказал Потапов. — Благодетельница моя. Бери что хочешь и катись.

Что-то ему необходимо было срочно сделать, подвигаться. Он схватил коробку с вещами, осужденными на выкидку. Ногой вышиб дверь… Чтоб вам всем пусто было!.. На лестничной площадке он остановился — перехватить треклятую картонку поудобнее. Внизу за окном он увидел мусорный закуток, отгороженный бетонной стенкой. Оба огромных бака были почти полны. И Потапов вдруг представил себе, как выкинутые им вещи будут лежать там вместе со всякой дрянью, в кислом и рвотном запахе помойки. Что-то в его предполагаемом поступке было от предательства… Он взял ящик, подошел к двери в квартиру, но не открыл ее, поставил ящик на пол и быстро пошел вниз по лестнице.

Элка ждала его, сидя на неподеленном диване и глядя на полки с книгами… Все разделит самым тщательным образом, думала она, только кричит много. Оскорбленный рыцарь, скажите! Тут она заметила, что занимается сейчас тем, чем частенько занималась за долгие годы замужества, — ссорится с ним в мыслях, а когда Потапов придет, она уже спокойна, логична — ему и крыть нечем. Да он был, в сущности, довольно сговорчивый мужик… Она достала сигарету, но почувствовала, что не хочет курить. Сунула ее обратно. Вспомнила слова Стаса: «Я просто не понимаю людей! Четыре рубля за пачку. Как они смеют драть такие деньги! Двадцать копеек сигарета!» — «Ну так не бери, — сказала Элка. — Мы вообще с тобой почти не курим». — «Да не могу я, — ответил Стас, — чтобы Вадим Захаров курил «Мальборо», Инга Соколова «Данхил», а моя жена какие-то «Столичные»! Просто нам с тобой надо… — он сделал паузу, улыбнулся, — чуть поэкономней их расходовать».

Он был не то чтобы мелочный, но… просто не такой широкий, как Потапов. Этот в чем-то оставался еще мальчишкой. Стас же был мужчиной — серьезным, заранее продумывающим свое поведение в любой будущей ситуации… И я стану такой, подумала Элка, а иначе жизнь не получится.

Однако Потапов что-то долго не шел. Элка приоткрыла дверь, выглянула на площадку, увидела ящик с вещами, увидела в окне внизу полные почти доверху громадные помоечные баки. И поняла Потапова. Вернулась в большую комнату. Но куда же он убежал? А шут его знает. Он куда хочешь может убежать. На вешалке остался его плащ. Но это не было гарантией, что он вернется. Элка взяла потаповский плащ за полу, отвела в сторону, к свету. Она обнаружила то, что и предполагала, — общую такую холостяцкую его замызганность. И на поле какое-то странное, похоже смоляное, пятно, словно он сидел в этом плаще среди елового или соснового леса.

Среди какого еще леса? Как он живет теперь? Элка закрыла дверь на ключ и оставила его в двери, чтоб никто не мог открыть с той стороны. Сняла плащ с вешалки… Но что же она хотела сделать? Сама не знала. Так и стояла с огромным потаповским плащом в руках. Вспомнилось, как она ему говорила: «Какой ты здоровый, Сашка, прямо невозможно!»

Да, Стас, ее новый муж, был совсем другим.

И с Таней ей теперь…

Нет, не надо думать, что все ей очень легко обошлось! Ее осуждали! Хотя — по-человечески разобраться — у нее не было иного выхода. Что она, в самом деле, должна была жить в этом замужестве, как в средневековом застенке? Как в замке Иф?

Но отец тем не менее с ней не разговаривает. Не в смысле дуется, а просто избегает встреч… Ее даже мать осуждает!

И с Таней теперь… Дважды Элка была в этом загородном садике. И оба раза Таня как-то слишком внимательно смотрела на нее. Словно сдерживалась. Словно мать не мать ей, а переодетая марсианка (о чем Элка читала недавно в фантастическом романе).

Она всегда хотела, чтобы Таня была похожа на нее. Таня такой и вырастала — тайной красавицей. Но в последний раз на Элку смотрел маленький Потапов… Хотя она не знала никакого маленького Потапова! Даже фотографии его детские видела всего раз или два — в редчайшие свои визиты к свекрови.

Вспомнилась ей вдруг вот эта же квартира (но будто бы совсем не эта!), конец апреля, теплынь, она выходит на балкон: «Таня, Саша! Обедать!» И снизу — две счастливые рожи…

Элка еще раз проверила дверь — заперто. С плащом в обнимку пошла на диван, села. Словно сами собой из глаз ее выползали слезы. Она очень хорошо представляла себе, как это может выглядеть: слезы, тушь, припудренные щеки.

Слеза капнула на потаповский плащ. И появилось еще одно пятно. Но Потапов, конечно, его не заметит. Он и этих-то своих пятен не знает. Почти непроизвольно Элка залезла в его карман, достала платок — довольно-таки неопрятный, высморкалась в этот знакомый, купленный ею самой платок и заплакала еще сильнее. Но подняла глаза на книги и подумала: не могу я так сидеть, надо же разделиться.

Дележ книг был нетрудным делом. Во-первых, потому, что их собралось в потаповской семье не слишком много. А во-вторых, потому, что все они стояли систематизирование, в полках. В полках их можно было и перевозить.

Поэзия ему не нужна, думала Элка, он поэзию сроду не читал. Детективы тоже: без конца над ними острит. Пускай берет тогда Герцена. Это как раз его мать нас подписывала… Секунду она припоминала свою свекровь. Что-то не очень ласковое ей припомнилось. Наверное, это обычно: свекровь есть свекровь, а невестка есть невестка.

Потом ей попалась книжка про Есенина: очерк о жизни и творчестве и плюс какие-то воспоминания. Ее Элка так и не прочитала, но часто рассматривала фотографии: Есенин в армии, Есенин с сестрами, родители. Ее подарил Элке Потапов, привез как-то из командировки, о чем имелась соответствующая надпись. Сейчас она взяла эту книжку и сунула ее за томики Герцена, словно мину заложила. Пусть когда-нибудь найдет ее и…

Но все было разорвано окончательно. Стас хотел, чтобы у них был ребенок, и это… и это правильно!.. Она взяла потаповский плащ, отнесла его на вешалку, вернулась к полкам. Так она и провела этот час: плакала и возилась с книжками, плакала и возилась с книжками.

А потом… стоп! Времени без десяти три. Сейчас Вадим должен прийти, любезный и внимательный помощник. Друг их новой семьи… Она умылась перед неснятым еще зеркалом, попудрилась, подкрасилась. И стало ничего не заметно.

Квартира на втором этаже — это он откуда-то знал… Ну, да, правильно — теща сказала. Он вошел в парадное типичнейшей блочной пятиэтажки. Было тут темновато и чем-то припахивало — бельем не то капустой. Потапов стал подниматься по лестнице, невнятное приветствие прошуршал ему мусоропровод. Потапов остановился у двери, стал подбирать ключи. Дверь была обита клеенкой, в середине глазок. Это сразу не понравилось Потапову, хотя чего уж тут особенно плохого: глазок и глазок, клеенка и клеенка.

Он открыл наконец дверь и вошел в крохотную прихожую. Она была совершенно пуста и при этом все же производила впечатление крохотности… Ладно, подумал Потапов, у тебя, что ли, лучше было… Из коридорчика этого выходило три двери: в комнату, в кухню и в разные там «удобства». Ну что, типичная современная блочная квартира. Кубик, а внутри него сидит человечек.

Заглянул на кухню. Пусто, подметено, пол выстелен линолеумными квадратами — желтыми и голубыми. Довольно-таки дикое сочетание. Но Потапов твердо знал, что ничего, конечно, переклеивать тут не станет. В окне между узеньких свинченных рам какой-то паук-невезун свил паутину. Нашел крохотную щелку, пробрался и свил. И наверное, долго сидел в надежде, что в ту же щелку пролезет какая-нибудь дура муха и попадется в его тенета. Но видно, так никто к нему и не попался, и паук окочурился. А паутина осталась. Да неужели я когда-нибудь это развинчу, подумал Потапов, да никогда в жизни! Так оно и останется. Комната была продолговатая, с большим окном и узеньким подоконничком. За стеной заводили Рубашкина. Студент, что ли, подумал Потапов, кто ж еще в два часа дня не работает?.. Единственной мебелью здесь был телефон на длинном шнуре. И еще сам Потапов, который неподвижно стоял посредине этой комнаты… чужого жилья. С потолка свешивался хвостик электрического шнура с голым патроном на конце — лампочку хозяева вывинтили… чужое. Как же я тут буду жить?

Он подошел к окну, увидел верхушки молодых березок и рябин. А за ними расстилался строительный пустырь, но уже поросший травой, завоеванный жизнью, мальчишками. В самой середине его была сейчас покинутая хоккейная коробка. По борту выведено: «ЦСКА хорошо, а ЖЭК-17 лучше!» Вот и ясно, куда за мастерами ходить, в ЖЭК-17.

Да, это была типичная блочная квартира современных умеренных интеллигентов. В совмещенном санузле свободная кафельная стенка обклеена веселыми девицами. В кухне над газовой плитой пристроены переводные картинки — разные там «роллс-ройсы», «ягуары», «феррари» и прочее. Жарил себе тот полуинтеллигент яичницу на крестьянском масле и, глядя на «феррари», мечтал о кандидатском минимуме.

Потапов достал из кармана ключ и попробовал счистить какую-то там «вольво». Не тут-то было. Картинки эти имели рекламное значение и так просто не отдирались… Да и пусть остается, подумал Потапов. Паутина меж рам, девушки в прозрачных купальниках, глазок в двери, эти шикарные автомобили, Рубашкин за стеной — слишком уж многое придется переделывать! Пусть все остается… чужое жилье!

Неожиданно зазвонил телефон. Потапов вздрогнул. Трень, пел телефон, трень, трень… Потапов наклонился, хотел взять трубку, но не взял. Кому он и что должен сказать?.. Он даже номера не знает этого «своего» телефона!

Последний звонок вылетел и пропал. И тогда Потапов догадался, кто это звонил. Он присел на корточки, набрал номер.

— Але, это ты звонила?

— Я.

— И что?

— Хотела сообщить тебе, что все за тебя уже сделано и ты можешь спокойно возвращаться. Кстати, и машины придут через полчаса.

Потапову нечего было ответить.

— Это все? — сказал он.

— Нам еще надо поговорить о разводе.

— Подавай заявление, детка. В суд. Поскольку у тебя ребенок… А я возражать не стану, ты не беспокойся.

Тогда она положила трубку. И Потапов положил трубку. Ногой задвинул телефон обратно в угол… А почему, собственно, ногой? Глупо это, нервно.

На улице он почти сразу поймал такси. Сел, отвернулся к окну:

— На старую квартиру.

Какое слово странное вдруг у него нашлось: «на старую»… Машина, однако, стояла.

— Почему не едем, шеф? — спросил он довольно резко.

— Адрес нужен! — шофер равнодушно чиркнул спичкой, пошире отвинтил стекло…

Вдруг Потапов открыл дверь, вылез, быстро пошел прочь.

Таксист догнал его буквально через пять шагов. Крикнул:

— Ты что, заболел? Я же счетчик включил!

Потапов снова сел в машину.

— Извините, шеф! — Давненько он так не срывался.

— Ладно!.. — таксист опустил на баранку тяжелый кулак. — Чего мы только за день не навидаемся! — Они помолчали. — Ну так что? Скажешь адрес-то?

— Сейчас скажу.