Из жизни Потапова

Письмо

После обеда и сна он решил еще немного поработать. Именно немного и не очень трудно… Потапов хорошо знал цену своей ЭВМ (а вернее, МВМ — мозговой вычислительной машины): если сегодня переработаться, завтра она будет хандрить, думать через пень колоду. Вернее так: полутворческую работу (например, литературу читать, выписки делать) — это ее можно заставлять много и долго. Но настоящую творческую — только до определенного порога. Дальше баста. И завтра, если опять вовремя не остановишься, будешь расплачиваться уже весьма ощутимой бесталанностью.

Впрочем, можно избрать и такой метод: дикая работа — сумасшедшее расслабление. По принципу: «Он до смерти работает, до полусмерти пьет». Этим уравнением (а ведь это, в сущности говоря, именно уравнение) Потапов, к счастью, не мог воспользоваться. Таков уж был его организм: он никудышно переносил алкоголь. Опохмеляясь, только пьянел, а вовсе не приводил себя в нормальное состояние, о чем любят рассказывать застольные поверья.

По всему этому Потапов пил редко. Как и многие мужчины (или, по крайней мере, как некоторые), он любил выпить. Но куда больше любил он свою работу, любил вообще работать…

В реальном его бытии происходило следующее: он просто должен был следить за своей МВМ и вовремя смазывать ее отдыхом, то есть относиться к ней как к живому существу, а не как, действительно, к электронно-вычислительной машине.

Собственно, отношения между личностью Потапова и его МВМ (если только их можно было разделить) трудно было назвать эксплуатацией. Тут происходило скорее взаимное, хотя и довольно жесткое сотрудничество. Конечно, МВМ тратила свою творческую энергию. Но и личности Потапова было нелегко. Она должна была постоянно держать высокий потенциал волевого усилия. Без этого МВМ черта с два заработает!

Сейчас, отобедав и поспав, то есть отдохнув вроде бы хорошо, он по некоторым признакам понял, что МВМ на сегодня подустала и до завтра не восстановится. В частности, он не услышал в себе мощного волевого импульса, которым обычно запускал МВМ. Потапов не испугался, не расстроился — многое в его отношениях с МВМ делалось, естественно, на рефлекторном уровне. МВМ сама и моментально просчитала приемлемый для всех выход. Потапов постоял секунду на террасе, подумал: что-то я не писал давно. Он вернулся в дом, взял ручку и бумагу и часа за два с половиной набросал нечто вроде статьи, а может, докладной записки, где излагал новые принципы использования «Носа», собственно, еще не существующего «Нового Носа».

Это была как раз та самая полутворческая работа, возможная сейчас для МВМ. Все продумано, он идет по уже известному пути, лишь расчищая кое-какие закоулки точной мыслью, которая как раз и появляется во время размещения всего хозяйства на бумаге.

По ходу дела придумались еще две идейки служебного характера: «Нос» можно было бы использовать в криминалистике (скажем, для определения, присутствует запах подозреваемого в данном помещении или нет) и в геологии, поскольку известно, что над всяким месторождением висит некое диффузное облако, то есть облако испарившихся из месторождения атомов, конечно, невероятной разреженности. Однако для «Нового Носа» (соответствующим образом оборудованного) и этого запаха может оказаться достаточно. Все же Потапова куда больше привлекали две первые идеи — «Нос» медицинский и «Нос» космический. Это было здорово, это была настоящая теория… Ну а практических применений можно было бы насочинять хоть сто штук. Скажем, «Нос» мог бы определять с какой угодно точностью степень готовности борща, запросто дегустировать чан, вина и так далее. Но стоит ли палить из пушек по воробьям?

В своей «докладной статье» он лишь указал на некий практически бесконечный ряд применений. Затем Потапов отложил ручку и полчасика посидел, утопая в покое, глядя на вечереющий день, на усталые после работы деревья и траву, на вовсе не усталых воробьев, разыгрывающих свои драмы непосредственно на ближайшей к террасе яблоне. Потом он еще раз перечитал статью, остался ею доволен и, сказав себе, что на сегодня хватит, стал просто сидеть, гоняя комаров и ожидая Севу.

Да, он был доволен собой — состояние для человеческой души не самое, конечно, достойное. Однако и без него нельзя — согласитесь! С этим вечным неудовлетворением долго не вытянешь: ну чего в самом деле стараться-то, когда без конца бьешься как рыба об лед, а успех на нуле!

Нет, законное довольство собой — вещь необходимая и положительная. Потапов же был доволен собой вполне законно. И счастливый рабочий день по-иному освещал в нем все… Мама. Он не виделся с нею почти месяц. Но звонит регулярно, знает, что она здорова. Знает, что днями они уезжают с отцом в Крым на целое лето. Есть на свете такое чудесное место — Рабочий Уголок. И там живет его бывшая нянька, тетя Феня. Пусть я редко их видел, а вот провожу обязательно, выберу время!

Он представил, как идет под руку с мамой вдоль железнодорожного состава… Отец же в это время будет шагать впереди, сердито и нервно оглядываясь. Такая уж у него натура: вечно он беспокоится, как бы не опоздать. Придет, сядет на место и еще долго будет отходить после своей сердитости.

И с Танечкой у меня все наладится… Да, наладится вот! Хотя и знал, что не наладится до конца, что быть ему приходящим отцом и долгие-долгие годы смотреть в Танины внимательные и обиженные глаза. А в чем та обида, она и сама не знает.

Ничего, придет срок, я ей все… Нет, ничего он ей и никогда не расскажет. Потому что мать — это мать. И надо стать хуже самого последнего подлеца, чтобы произнести против нее хотя бы одно слово. Ладно, Танька, проживем, проживем, вот увидишь… Верно, Танюль?

Не хотелось ему сегодня думать только об Олеге. И он стал думать о другом. О чистом. Он стал думать про Валю. Эти мысли прежде, два или три дня назад, вызвали бы у него, наверное, досаду и обиду… Но сегодня все так удачно было у него, в спокойной своей душе Потапов чувствовал только грусть. И даже более: в самой глубине ему не верилось, что все вдруг так прекратится между ними, что все уже прекратилось. Что-то еще должно произойти.

Неожиданно Потапов догадался: да ведь я должен написать ей письмо! Он взял листки со своей статьей. Там внизу, как он помнил, оставался один чистый. И это тоже было как бы удачей, как бы везением — раз он остался, этот листок.

Долго Потапов размышлял, как же ему написать самое первое слово: «дорогая», «милая»? И хотелось и как-то было боязно выводить их на бумаге… Каждый ведь так начал бы.

Ну и что — каждый? Вот и хорошо! И написал: «Здравствуй, милая Валя!» Ему понравилось, как она выглядит на бумаге, эта первая строчка. И особенно нравилось слово «Валя». Оказалось, ему доставляет острое удовольствие писать это имя. Потапов улыбнулся и вздохнул, не заметив ни того ни другого. И дальше стал ровными и быстрыми строчками заполнять свой «счастливый» лист. Он никогда не был хорошим сочинителем писем, ни тем более стилистом. И не замечал, что у него по три раза на двух строках попадается слово «был», и однокоренные стоят рядом, и с запятыми не все в порядке. Но и Валя, наверное, тоже ничего такого не заметит. Не в том ведь дело-то!

Потапов сумел написать и о даче, и о Тане, и о работе своей… Эх, он подумал, а о Танюле-то она разве что-нибудь знает? И приписал сверху: «Это моя дочка».

Потом, когда на листе уже мало оставалось места, он понял, что не сказал самого главного — о своей любви. Но чувствуя свою какую-то излишнюю огромность и неуклюжесть перед такими хрупкими словами да и свою полную неумелость, он лишь приписал: «Целую. Жду от тебя письма».

Бегло просмотрел написанное, не решаясь сказать себе, доволен он или недоволен. Знал только: он сделал то, что хотел. Затем сложил листок тем же аккуратным манером, каким складывал особо важные бумаги для отправки в инстанции, и пошел на почту.

Идти было далеко, километра два. Потапов шел и радовался. В пиджаке, во внутреннем кармане тихо шебаршилось письмо. Народу ему попадалось совсем мало, а машин и того меньше. Кроны весенних берез в чуть загустевшем вечернем воздухе становились похожи на огромные воздушные шары.

Что, живем, Потапыч? Живем-живем! Чудик, а как же она тебе напишет? Она ж твоего адреса не знает. А мы ей на конверте. Все самым подробным образом: Московская область, такая-то железная дорога, станция такая-то, улица Ломоносова, 26, товарищу Сан Санычу Потапову. И сколько же, по-твоему, письмо будет идти? А сейчас посчитаем. Пять суток туда, день на ответ, пять суток обратно. Итого одиннадцать… ну двенадцать дней.

А мы за это время в общих, так сказать, закономерностях разработаем математический аппарат… Ну конечно, придется посидеть… Три дня на Ленинку — как отдать!.. И маму проводить и с Таней повидаться… Ничего, ты мужик здоровый!

Не перечитывая, он сунул письмо в конверт, старательно его заклеил. Потом сунул письмо в большой деревянный ящик и тут же вышел из почты… И остановился. Прямо на него глядел пустой телефон-автомат. Надо же, нововведение! То был внутри, а теперь, пожалуйте, на улице. Трезвонь круглосуточно! Опускаешь пятиалтынный — получаешь Москву… Институт… Он глянул на часы. Да нет, поздновато уже, разошлась контора по домам.

И снова он увидел в этом предзнаменование, что ли. Вот такое слово… И решил: звонить тебе, милый, в день получения Валиного письма, в день окончания «общих разработок», или как бы их половчее обозвать. Вот так и будет. Железно.

Теперь он мог спокойно, без злобы, без нервов подумать об Олеге, посмотреть ему в лицо: ну что ж, давай-ка посчитаемся. И остановился в мыслях своих. Вспомнил чьи-то хорошие слова про то, что выигранных войн не бывает… Чьи же это слова? Не помню, не важно. Но вот, значит, как. В этих сварах — все проигравшие. Олег затеял и победил, а на самом деле тоже проиграл. И теперь, если он, Потапов, затеет свою благородную месть, он тоже проиграет, погрязнет в этом мушином клею…

Если даже ты нанесешь ответный удар, то удар, полученный тобою, от этого не исчезнет. Просто одним ударом на свете станет больше — вот и все. И еще: пока ты будешь готовить свою месть, сколько же сил у тебя уйдет! Действие равно противодействию. — это только у Ньютона. По-настоящему на противодействие сил уходит чуть ли не на порядок больше: слишком велики накладные расходы мести. Сладость отмщения — вот что нам предлагается как эквивалент затраченных усилий. Сладость отмщения — похлебка из мухоморов, самая обманная сладость на свете и самая низкая: я удачно сконструировал зло и рад тому.

И еще посмотри-ка, Потапов: кто есть классические (да и неклассические тоже) злодеи? Прежде всего люди неспособные… Способен тот, кто творит, производит, делает неорганизованную материю организованной, то есть уменьшает энтропию Вселенной. А зло просто болезнь. И значит, временное явление… Ну пусть не в отрезке твоей жизни (что поделать!), а все равно временное. Антизло — творчество!

Вот так, Олег! Вот это все и поимей в виду!.. Здесь Потапов обнаружил, что говорит свои монолог со злобой, со злорадством. Словно все-таки он отомстил!

Невольно он усмехнулся: ну молоток, молодчина, нечего сказать. Все растолковал, а потом злорадно успокоился — мол, отомстил я Олежеку!..

Как те мужики, которым долго рассказывали об устройстве трактора, они вроде разобрались до последнего винтика, а потом и спрашивают: «А куды ж лошадь-ту запрягать?»

Он проснулся — было раненько. Неустанное весеннее солнце, конечно, уже трудилось. Потапов порадовался этому обстоятельству, порадовался своей ясной голове и готовности сесть за работу… Да, милый, сегодня уже именно сесть! Довольно прогулок.

Любимая тетка его учила, покойная Варвара Павловна: «Спишь — спи, а проснулся — вставай!» И он встал. Голова была просто на редкость ясная. Буквально как сегодняшнее утро. Он вспомнил вдруг слова Севы: «Утром я всегда радуюсь тому, что не выкурил ту последнюю сигарету, которую хотел вчера выкурить». А ведь и я этому же радуюсь, подумал Потапов. Вчера он как-то забыл о сигаретах: возвращался с почты, размышлял, сидел на крыльце. Последнюю сигарету выкурил часов в шесть… Месяц назад вещь для него совершенно невозможная!

Он позавтракал своей кашей, вышел на терраску, думая, где ему лучше сесть заниматься, достал из кармана пачку «Пегаса»… Сердце билось очень ровно и легко, словно старалось доказать: да вот же я как умею без твоих папирос!.. Потапов размял сигаретку, поднес ко рту… Нет, конечно, слабо мне бросить…

Он сунул «пегасину» обратно в пачку. Ну брошу я — сразу начну толстеть: проверено не одним поколением бросальщиков. А уж мне тем более опасно: мужик здоровый, аппетит — зверь!

А ты спортом себя, спортом, быстренько шепнул маленький человек. Ничего себе заявочки, подумал Потапов. Он сел на крыльцо, выкурил свою «пегасину», сердце забилось грозно и тяжело. Глотнув на прощанье весеннего утра, Потапов пошел наверх, где стоял Севин письменный стол, и пыхтел до обеда, через каждый час выходя покурить, как это он всегда делал в Ленинке… А зачем я хожу? Сиди за столом да кури сколько влезет. Он подумал секунду и сообразил: оказывается, ему хотелось, чтобы в рабочем помещении воздух оставался свежим… Вот новости-то!

После обеда и сна ему по расписанию полагалось сидение на террасе. Однако он и так сидел сиднем целых полдня, теперь не худо бы подвигаться. Он сам себе еще не хотел признаваться, что задумал. Только сказал неопределенно, что надо бы до магазина дойти — может, каких консервов прихватить.

Но не за килькой в томате он отправился! Рядом с «Продуктами» был и другой магазин — «Культтовары», такое чисто сельское заведение, где вполне дружески соседствовали духи, пластинки, цветной телевизор, два мопеда, стиральный порошок, еще всякая всячина. И, между прочим, кое-какие спортивные принадлежности.

Итак, он вошел в «Культтовары» и спросил смехом, нету ли у них, к примеру, тапочек сорок четвертого размера.

Продавщица, женщина лет пятидесяти, милая, только, пожалуй, чуть перенакрашенная, выложила перед ним тапочки. И даже двух сортов.

— Прекрасно, — сказал Потапов, продолжая все еще как бы развлекаться. — А нет ли у вас тренировочного костюма, лучше хабэ, вот на такого дядю?

— На какого дядю?

— Да вот на такого, что стоит перед вами!

Нашелся, представьте себе, и костюмчик хабэ!

— А может, — поинтересовался Потапов, — у вас есть и шерстяные носки к этим тапочкам?

— Шерсть с вигонью, — ответила продавщица. И от этого слова на Потапова повеяло старым-старым чем-то, детским, родным, маминым. Вигоневых носков сносил он не один десяток пар. Давно это было, давненько, в первом — четвертом классах… А теперь шерсть с вигонью! Взрослеете, товарищ, имеете возможность носить улучшенное качество… И сказал продавщице:

— Знаете что, заверните-ка мне всю эту продукцию…

Маленький человек торжествовал победу!

Дома Потапов с недоверчивым удивлением осмотрел купленные вещи… Примерить, что ли?.. Но примерять не стал, сел за работу. И работал и работал допоздна, до изнеможения, почти до полусмерти. Никак не мог остановиться, хотя голодный был как собака. Но все продолжал продираться сквозь джунгли им же самим выращенных цифр и формул.

И уже давно плюнул на свежий воздух, курил как паровоз, не сходя со стула… Стало сизо и дымно, словно на директорате. Распахнутое окно не справлялось с никотиновым озером. У потаповских легких производительность была выше, чем у полукруглой двустворчатой дыры площадью примерно в один квадратный метр.

Именно при слове «легкие» он и опомнился, отодвинул в сторону бумаги, машинально закурил новую сигарету, усталыми глазами окинул поле боя. Тягучий дым из глубины комнаты проплывал мимо зажженной лампы и пропадал в темном окне.

Потапов поднялся — застучало в висках. И тотчас сердце ответило тоже сильным и частым стуком… Совсем я с ума сошел! Он отправился вниз, заглянул в свои кастрюльки, странно, теперь есть уже ни черта не хотелось… Кое-как он умылся, потушил свет, перед глазами горели химия и математика. Легкие были двумя вздутыми, обожженными изнутри мешками, как всегда бывает после перекурита.

Я работал, оправдывался большой человек, я продвинулся вперед!.. Продвинулся ты! На тот свет ты продвинулся. Ну спи, спи, теперь отдыхай хотя бы!

Он повернулся на правый бок, закрыл глаза. Но все казалось ему неудобно. Подушка лежала каким-то комом, чертова пружина нагло лезла в бок. Мама когда-то учила его засыпать, считая удары сердца. Сейчас он решил попробовать этот способ, подумал: никуда не денутся биоритмы, должно подействовать! Но сердечная мышца, оттого что он стал считать ее сокращения, начала сжиматься сильнее, чем нужно, и чаще — словно он шел в гору…

Встал, включил свет. Шлепая босыми ногами, пошел в Севкину комнату, где были полки с книгами. Ни одной из книг брать не хотелось. Перед Севиной кроватью на полу увидел несколько «Советских спортов»… Время тянулось. Он читал и нервничал, словно боялся проспать в институт… Наконец он отложил «Спорт», прочитанный почти от корки до корки. В голове появилась некая тупая усталость, сердце стало биться потише. Теперь надо не упустить момент. Он повернулся на правый бок, закрыл глаза, осторожно попробовал считать свое сердце. Раз-та-та, два-та-та, три-та-та — билось оно. Потапов лежал тихо, боясь вспугнуть этот успокаивающийся стук. А сердце билось-билось, и наконец владелец его уснул.

Проснулся он рано, так как большой человек, давно уж посматривавший на часы, не вытерпел и стал его будить. Маленький висел у большого на руке. Но большой все-таки растолкал Потапова. И Потапов проснулся, понимая, что должен проснуться, но чувствовал себя таким невеселым, таким нерабочим!

Он сел на кровати, поеживаясь от холода… Ну что будем делать, спросил маленький большого, куда ты лез? Я ж тебе русским языком объяснял!.. Большой пожал плечами, молча и мрачно отошел в угол. Тогда стал распоряжаться маленький.

Как бы играя сам с собой в какую-то игру, Потапов взял с кресла купленные вчера спортивные штаны, надел их, а потом спортивную рубашку, носки (вигонь с шерстью — сердце радуется), полукедушки… Эхма! Дуванем сейчас будь здоровчик!

Он решил пробежаться немного. А зарядку — посмотрим на ваше поведение.

Вперед! Вперед, Потапыч! Уж чего-чего, а кроссов он за свою жизнь понабегался. И вот сейчас, как бы вспоминая прошлые ощущения, он побежал по дорожке к забору, потом по улице, к Севкиным соснам и мимо сосен, к речке, а потом по дороге, что тянулась вдоль высоковольтных мачт. Он бежал, совершенно не представляя, как это выглядит со стороны. Только чувствовал, что шаг его стал тяжелым, не пружинистым, не прыгучим. Так, должно быть, бегут по песку или по болоту…

Но сердце пока работало, легкие дышали… Минуты через три-четыре продышался вчерашний перекурит, — кашель, чуть ли не истерический, охватил Потапова. Он продолжал бежать, шатаясь, чувствуя, что его сейчас вырвет. И все же было огромное облегчение, очищение в этой пытке бегом. Он чувствовал, как у него из всех пор выходят накопившиеся грязь, шлаки. Организм его словно просыпался, вспомнил себя спортивного. Но первыми просыпались его спортивные травмы. Ведь едва ли не любой профессиональный спортсмен — это целый комплекс болячек, залеченных часто лишь наспех из-за желания скорее начать тренироваться, выступать… Теперь Потапов вспоминал их одну за другой.

Поясница. Когда-то в короткой борьбе под щитом он неудачно приземлился на одну ногу, слишком резко отклонился назад, и в пояснице хрустнуло. Сперва даже сказали: защемление нерва. Но потихонечку отпустило. Осталась боль, которую вполне можно было терпеть.

И левое колено. Однажды, обыгрывая чужого защитника, он сделал слишком резкий финт и сразу почувствовал боль, но все же успел дать пас под кольцо и, уже не глядя, получили они два очка или нет, запрыгал к скамейке запасных. И снова думали, что плохи дела, что мениск или разрыв связок. Но коленка только припухла, скоро врач разрешил потихоньку нагружаться. Только, конечно, с наколенником. И уж с этим наколенником Потапов не расставался до конца баскетбольной карьеры. И на снимке, где они стоят — новоиспеченная команда мастеров, он тоже в наколеннике.

И, наконец, правый голеностоп — растяжение, растяжение, вывих. Когда прыгаешь в толкучке под щитом, не часто, но случается, что какой-нибудь олух царя небесного наступит тебе на ногу. Вот и готов твой голеностопчик.

И сейчас вся эта троица потихонечку заныла, словно здороваясь со своим хозяином. Потапов продолжал бежать, зная, что боль прекратится, как только он хорошенько разогреется. И он живо вспомнил тренировки, чувство мышечной радости от спортивной работы, запах зала и запах раздевалки, лица ребят…

Он бежал, и старые травмы его действительно разогрелись, боль прошла. Наступили самые счастливые секунды в его тренировке — секунды полной, спокойной и дружной работы. Только продолжалось это недолго. Потапов начал уставать, задыхаться. Такие будто бы неустанные в работе мышцы легких перестали быть эластичными. А воздуху требовалось все больше!

Восемь минут — вот сколько он пробежал. Это значит километра полтора или даже чуть меньше. Надо поворачивать, он подумал, иначе не доплетусь. Воздух стал жестким, словно врывался в легкие перемешанный с песком. Он буквально вполз на горку к Севкиным соснам. И как хрустальный приз воспринял последние триста метров с горы от сосен до калитки.

Прошло минут десять, которые Потапов просто ходил вокруг дома и дышал. Усталость его почти совершенно прошла. Не пожалев себя еще раз, Потапов окатился двумя ведрами холодной воды. Ну вот — и опять живой!

С того дня и с того утра вдруг он начал бороться за свое здоровье. Собственно, ничего такого сверхъестественного он не делал. Не занимался сыроедением, не стоял на голове. Однако он бросил курить! Бросил именно в то утро своего первого кросса, когда сел за работу и рука привычно поползла к пачке, а Потапов остановил ее!

Говорят, легче бросает тот, кто прежде курил запоем. Нет, курить ему хотелось, конечно, это ясно. Однако и вытерпеть при желании можно было. У него имелось для этого по крайней мере два стимула. Во-первых, он тайно мечтал войти в форму. Зачем? Шут его знает! Все же мастер спорта, и даже имелся соответствующий значок. А во-вторых, у бросившего курить повышается работоспособность. Будто бы на двадцать процентов! И вот этого Потапов действительно жаждал.

Когда ему особенно хотелось зажечь проклято-сладостную сигаретку, он вставал из-за стола и начинал делать приседания — раз по пятнадцать, по двадцать, пока не задыхался. А когда сердце колотится, когда воздуху не хватает — черта с два закуришь!

С бегом у него дела шли не больно-то хорошо. Он продолжал умирать, тренированность все не приходила. Потапов старался об этом не думать. Но всякий раз за завтраком он вспоминал один и тот же древний разговор со своим тренером… Во время прохода под кольцо (а он был мастак на эти дела, резкий был и в финтах неожиданный — сам не знал, что сделает в следующую секунду, а уж противник и тем более!), так вот, в один из таких проходиков его очень неслабо приложили об пол. Он заработал ушибы локтевого сустава и бедра левой.

Неделю Потапов был в лубке, недели две хромал, потом опять начал тренироваться. И вот, наверно, занятия через три-четыре — то есть еще и недели не прошло — тренер ему сказал:

— Я тебя, Сань, на игру, конечно, не поставлю, но, ей-богу, ты в полном порядке!

Потапов улыбнулся и пожал плечами.

— Этим не шути! — сказал тренер тихо. — Это не многим дается: так вот взять и запросто войти в форму. Это, Саня, признак класса. Настоящий организм у тебя, понятно? Спортивный!

Но теперь потаповский организм, видно, все забыл. Он вел себя скучно, по-стариковски. Только воля у Потапова осталась молодой, вот на этом и шли его тренировки.

Да, нехороши твои дела, товарищ бывший спортсмен, сказал себе Потапов как-то утром, шнуруя тапочки перед забегом. Но отчего-то сказалось это негрустно. Он подпрыгнул и побежал. И услышал то, что уже знали его мышцы, но не знал еще он сам: организм его входил в форму.