Из жизни Потапова

Остров имени Маши

— Сев, а я и не знал, что у тебя велосипед.

— Вы еще много чего не знаете, Сан Саныч.

— А ты думаешь, она поедет, эта драндулетина?

— Сейчас увидим, — сказал Сева не очень уверенно.

— Так на черта тебе это вообще сдалось?

— Значит, сдалось.

Они накачали шины. Сева приподнял его, легонько стукнул о землю, велосипед подпрыгнул. Сева проехался вокруг дома, слез очень довольный:

— Ты когда-нибудь катался на итальянских велосипедах?

Потапов удивленно покачал головой.

— Это мечта, Саш, а не велосипеды! Но вот он черта с два бы прозимовал в заснеженном сарае, а потом бы куда-нибудь тебя повез. А «Харьков», он, конечно, не того класса, он просто-напросто гроб. Однако он гроб с колесами. И он тебе предан, как собака!

— Ну и слава богу! На кой нам в лесу-то понадобилась эта собака? Дичь, что ли, вынюхивать?

— Пригодится-пригодится, — сказал Сева скороговоркой. — Что ты какой любопытный?.. — помолчал и добавил: — А может, и не пригодится…

Они поднялись на горочку, прошли мимо сосен. Все маршруты на Севкиной даче начинались у этих сосен.

— Красивые, да? — сказал Сева. — Написал я про них, и еще хочется. — Велосипед послушно прыгал по скрюченным, каменным сосновым корням. — Тихо-тихо ты, — сказал Сева. Он вел велосипед за руль. На багажнике вздрагивал полиэтиленовый пакет с картошкой.

Рассказать ему, что ли, подумал Потапов. Не стоит. Он их и так любит, сосны свои… Странно. Ведь что прошло времени с тех пор? Ерунда! Но Севка не умер, спасся, и все будто забылось, будто и не было ничего… Это нельзя вспоминать. Потапов посмотрел на сосны. Они стояли неподвижно в закате, спокойно — огромные весла в синеве. Словно бы они ничего не знали, слово бы Потапов был им совсем не знаком.

Часть пути они прошли по потаповской пятнадцатикилометровой трассе. Потом Сева свернул с просеки в лес, пошел меж деревьями. Рядом велосипед тихо побрякивал звонком.

Лес этот был еловый, старый, сырой, с холодным и чистым дыханием. Лишь совсем недавно здесь растаял последний снег, ушел в рыжий и темно-коричневый ковер опавших игл.

После светлой просеки под еловою крышей казалось почти темно. Потапов и Сева шли молча, каждый по-своему прислушиваясь к тишине, в которой лишь дятел выстреливал короткими и звонкими очередями — д-ррр, д-ррр, и снова тишина на несколько долгих лесных минут.

Сева остановился. Прислонил велосипед к черному стволу. Запрокинув голову, стал смотреть вверх. И Потапов сделал то же. Он подумал о том, какие это высокие и удивительные строения — деревья. Как они упорно тянутся кверху, вместо того чтобы спокойно жить у земли.

И еще он понял тайну темноты этого леса. Когда смотришь на еловые стволы сбоку, как обычно смотрит человек, идущий по лесу, они представляются тебе прямыми, словно струны. Ну да, словно струны, натянутые между землею и небом. Но стоит посмотреть вот так — вертикально снизу вверх, — и становится заметно, что где-то во второй половине своего высокого роста каждое дерево отклоняется влево, вправо, чуть вперед или немного назад. Каждое находит свою территорию… как бы свою плантацию света. И между ними остаются лишь узкие щели, трещины, сквозь которые и пробивается свет.

Потапов медленно пошел вперед с запрокинутой головой. И везде видел все то же. И никак не мог насытиться этим своим открытием. Только редкие, только некоторые деревья стояли совершенно прямо. С одного из таких, с высокой ветки, будто подстреленная взглядом Потапова, слетела большая серо-угольная ворона. Помчалась, легко лавируя по трещинам света меж крон, со свистом ударяя крыльями воздух, с карканьем.

— Са-ша! — тихо крикнул Севка. — Эй! Ты куда?

Эхо разнеслось по весеннему лесу, словно по пустым комнатам. Потапов обернулся. Отчего-то ему не хотелось говорить о своем открытии, а вернее, было неловко… Оттого что это не мое, не мое состояние, а Севкино.

Но слава богу, Сева и не требовал никаких объяснений. Он лишь смотрел на Потапова и улыбался.

— Знаешь, что она мне однажды сказала?

Потапов чуть иронически пожал плечами: мол, откуда же я это могу знать?

— А ты не спрашивай, ты слушай. Не имей такой привычки — откликаться на риторические вопросы. Она мне однажды сказала… вот, примерно на этом самом месте. Тебе, Сева, сказала она, очень идет лес.

Он стоял рядом со своим послушным велосипедом, в телогрейке, в резиновых сапогах… совершенно не писатель. А впрочем, какие они бывают, писатели, много ли их видел Потапов на своем веку? В обрывках телепередач, когда он возится с Танюлей, а Элка обернется эдак возвышенно» «Потише вы, господи! Саша, Таня!», словно бы они с Танькой одногодки. Ну и в Доме кино еще, когда они проплывали, словно корабли на горизонте, и шепот: «Это кто?.. Это Бондарев!» Севка, правда, не классик… Хотя, впрочем, его тоже один раз показывали по телевизору, так что…

Это выяснение Севкиного места в литературе рассмешило Потапова.

— Ты чего это грохочешь? — спросил Сева удивленно и немного обиженно.

— Не знаю даже, как тебе сказать, Сев… Просто мысли, диффузия мыслей. Не серчай!

— Ну, так правильно она сказала или нет?

— Она хорошо сказала, Сев. Это точно!

Сева кивнул — причем так серьезно. Это все имело для него значение. Он сел на велосипед. Виляя между деревьями, метров на пятьдесят уехал вперед. Наверное, хотел побыть один, даже без Потапова. Опять повел свою конягу за рога. Без дорожки, без тропинки. Шел не оборачиваясь. Потапов с неожиданно прихлынувшей грустью смотрел ему вслед… Вот сейчас мне исчезнуть — что ты сделаешь? Пойдешь и пойдешь. Будешь думать о своей Маше. И долго еще не обернешься!.. Да что это я? Что это я, Потапыч? Ты не знаешь случайно? Неужели ревную?!

Чтобы сразу сбить себя с этих мыслей, он запрыгал Севе вслед на одной ноге. Но не так, как мальчишки прыгают — шатаясь и чуть не падая, а решительно, спортивно, как их учили и заставляли на тренировках, Сева живо обернулся — Потапов летел на него, съедая каждый раз метра по два.

— Сдаешься, гад?

— Не останавливайся! — крикнул Сева азартным голосом. — Рви дальше, там фокус впереди!

Верить, не верить?.. Но уж больно здорово ему прыгалось. На лету Потапов переменил ногу и — ух, ух, ух — мимо Севки. Деревья шарахались от него влево и вправо. С ходу он прошиб корпусом тесно стоящих низкорослых еловых защитников и… и словно бы прыгнул в пустоту. Даже упал от неожиданности. Но не разбился, не ударился. Руки, которые за эти дни тренировок уже вспомнили свою прежнюю работу, спружинили, принимая всю, немалую в полете, потаповскую массу. Он небольно ткнулся носом и подбородком во влажную землю. Поднял голову — над ним был разлит зеленоватый прозрачный свет. И странное чувство овладело душой Потапова. Он знал, что сейчас вечер, смеркается потихоньку. Но казалось ему, что кругом рассветает. Одновременно волнение и покой тронули его сердце… Странно: волнение и покой. Наверное, так бывает с человеком в церкви. Об этом подумал Потапов, когда, поднимаясь, несколько мгновений стоял на коленях… Улыбнулся и встал. Над ним росли высокие осины. Их зеленые весенние стволы излучали свет. Вверху шелестели уже подросшие листья.

— Вот и пришли, — сказал Сева. — Это место называется Остров имени Маши.

— Остров? Почему остров?

— А почему имени Маши? — в тон ему спросил Сева. — Прими это, Сан Саныч, как географическое название.

Он снова пошел вперед, но теперь уже не с видом человека, желающего уединиться, а с видом… ну, что ли, командира экспедиции. И Потапов последовал за ним.

В середине этого небольшого, видимо, осинничка — он весь просвечивался насквозь! — темнело странное сооружение из земли и молодых елок. Холм не холм, курган не курган… Все же больше это было похоже на курган — в общем на некую искусственно насыпанную горбину. И вся она, словно огромный еж, была тесно уставлена елками. Действительно остров, затонувший в осиновом озере. Сева пригнулся и полез в чащобу, ведя за собой брыкающийся велосипед. Потапов крякнул и полез следом, взялся рукой за, багажник. И непонятно было, то ли он помогает Севке, то ли сам тащится на буксире.

Так они пробирались минут пятнадцать, не меньше. И все время чувствовали, как десятки сухих и живых веток одновременно хватают их, лезут в волосы, в карманы, за шиворот. Потапов шел согнувшись, молча, видя впереди только Севкину спину. О том, чтобы разогнуться, не могло быть и речи. Тогда б на него напало веток в два или в три раза больше!

И вдруг Сева сказал спокойно:

— Ну вот и все.

Через секунду и Потапов, вслед за велосипедом, выбрался на свет божий… на небольшую поляну, действительно очень небольшую, даже тесноватую. В середине ее было кострище, очень аккуратное, круглое. Рядом горка хвороста и натуральная поленница дров, нарубленных из толстых сучьев.

— Ну вот, — сказал Сева, — здесь мы будем сидеть… Знаешь, по-моему, до меня тут просто не ступала нога человека. Какой дурак полезет в такие дебри, верно?

Потапов кивнул.

— Я сам не знаю, за каким аллахом я сюда однажды полез. Злой, что ли, был… Продрался и вдруг вижу — поляна. И знаешь, что я подумал недавно? Что она будет существовать только во время моей жизни. Значит, только для меня.

— А потом куда денется?

— Елки же вырастут. Значит, одна другую заглушит, большинство погибнет — уже никакой чащи не останется. Ходи кто хочешь!

— А сейчас?

— А сейчас — извините! Я сюда специально каждый раз пробираюсь разными дорогами. Чтобы никакой тропинки! Да и бываю тут два раза в год… А зато уж это мое!

Земля была сухая. Потапов лег, заложив руки за голову. Сквозь редкие ветки обступивших курган высоких осин виднелось синее, чуть пепельное небо. А листики осиновые дрожали, дрожали, серебрились. Потапов подумал, как хорошо ему будет сквозь эту почти несуществующую, больше чем прозрачную крышу смотреть на звезды. Сева не торопясь, очень аккуратно ломал хворост для разжиги… А почему он мне раньше ничего не говорил про этот… Остров?

— Не простудишься, Саш?

Не буду я у него об этом спрашивать. Не говорил и не говорил… Запахло дымом, и скоро Потапов увидел почти прозрачную его струю, идущую вверх, и представил себе, как огонь красной мышью бегает в проволоке еловых веток и веточек… Севка, лесной человек… А я, как установлено, похож на него. А он похож на Валю. На Валю? Ну да. У нее ведь тоже своя поляна. Только среди сосняка. А у Севки среди елок и осин. И значит, я, похожий на Севку, похож и на Валю — выходит, так.

Ему припомнилось стихотворение, которое они любили с Таней: «На свете все на все похоже. Змея на поясок из кожи. Кот полосатый на пижаму. Я на тебя, а ты на маму…» А Валино письмо уже идет, уже, наверное, мчится в поезде: Ломоносова, 26, Потапову Александру Александровичу… В мире смеркалось. Но медленно-медленно.

Брякнул велосипед, словно ему надоело стоять без движения. Потапов повернул голову.

— Поеду съезжу, Саш, — сказал Сева.

— Ты чего?.. Куда?

Сева прикурил от уголька… И Потапов сразу вспомнил, как же это сладко бывает! Вдруг Севка пачку с сигаретами аккуратно положил на горящие сучья.

— Вот таким путем. Будем считать, что мне надо съездить за сигаретами.

— Ты что выдумываешь, мужик?

Но Сева и половина его велосипеда уже погрузились в зеленую непроходимость.

— Да я скоро приеду, Сан, чего ты испугался?

Потом осталось только шуршание, потом только тишина. Потапов продолжал лежать, глядя в небо. Потрескивал и бездымно горел костер. В качестве кого же я здесь остался, подумал Потапов, в качестве кострового? В качестве заместителя губернатора этого Острова имени Маши?.. Ну хорошо. Почему ты злишься? Не злюсь. Но не люблю, когда со мной поступают бесцеремонно!

Он поднялся, окинул взглядом поляну. Увидел, что от костра остались одни развалины и пепел с окраин уже начал медленно наступать на сердцевину его, где еще жарко лежали угли… Время для картошки… Время для того, чтобы встать и смотаться отсюда!.. Тем не менее он взял пару картошин, закатил их в костер, тщательнейшим образом засыпал золой, сверху обрушил горячих углей… Ну что я, в конце концов, Севку не знаю. Это же его обычный способ поведения. Не со зла, не из-за того, что он меня якобы не уважает. Просто он таким уродился. И я с этим согласен, привык. Иначе я бы давно ушел. Но ведь я от него не ухожу!.. А вот картошку на его долю я печь не буду. Да! Из принципиальных соображений!

Подумав так, Потапов совсем успокоился, даже улыбнулся… И все-таки не совсем он успокоился! Оставалась неприятность в душе. Как там ни уверяй себя, а он чувствовал, что в этой истории замешана Маша. И уехал Севка недаром. Может, он ее просто-напросто уехал встречать? И велосипед он взял недаром!

Но тут Потапов сообразил: везти Машу в лес? Об эту пору? Ерунда! Не бывает так… Э-э, милый! Чего это у Севки не бывает. У него все бывает!

Картошка между тем даже немного подгорела… Что, в сущности, было только лучше. Самая та подгорелость — она-то и есть наивысшая вкуснота… Потапов съел их обе, вместе с угольной коркой, чуть жалея, что нет соли. А впрочем, и так хорошо! Костер, подправленный, подкормленный, разгорелся снова, наконец-то имея уже какой-то реальный смысл, потому что становилось темновато и свежесть разливалась по лесу.

Потапов сидел, глядя в огонь. Ему было хорошо, как и всякому было б хорошо — всякому, сидящему среди леса в тишине перед тихо горящим небольшим костром…

Он стал думать о своей работе. И впервые разрешил себе пройтись по уже проделанному пути, полюбоваться тем, что существует — идеальным куском шоссе в джунглях незнания. Потапов медленно прошел его, шаг за шагом, вспоминая каждый метр, каждую заделанную выбоинку…

С трудом оторвался он от своих мыслей, вновь увидел себя на вечерней поляне. В небе уже проступали первые звезды.

Они были именно так хороши, как и предполагал себе Потапов. Именно так — сквозь несуществующую, больше чем прозрачную крышу осиновой листвы.

А скоро и зашуршала, зашипела еловая охрана, только уже с другой стороны: Сева и в самом деле строго стерег тайность своего Острова. Потапов ждал его, сидя у костра и улыбаясь. И наконец он вылез — всклокоченный, причесанный на четыре пробора сразу: в темноте ему досталось куда сильнее. Так тебе и надо!

Сел напротив Потапова, вынул что-то из-под телогрейки… шампанское! Из карманов три стакана… Три — значит, звонил. И значит, она приедет. Потапов хотел встать, удержался: какое его-то дело — Севке надо беспокоиться… А хотелось именно встать — чего-нибудь делать, двигаться, чтобы погасить раздражение.

Сева внимательно смотрел на него. И от этого взгляда раздражение Потапова окончательно заглохло.

— Ты ее не любишь, да? — спросил Сева.

Потапов пожал плечами.

— Я считаю, что ты прав, — Сева кивнул. — Но я уверен, что ты не прав!

— Сев, я совершенно не собираюсь что-либо произносить на эту тему.

— Ну и правильно! Сегодня ты убедишься, что она потрясающая женщина. Или я убежусь, что она никакая… Я знаешь ей что сказал? Что мы здесь! На Острове.

— И что?

— Она сюда приедет. Придет сюда! Думаю, что часа через два. Ну что, спорим?.. Вернее, согласен ты тогда ее простить?

— Сев…

— Ну, понятно-понятно!.. А все-таки именно простить. Сан Саныч. Она же тебе нравилась. Я же видел, что она тебе нравится!

— В смысле как это нравится?!

— Да успокойся! В смысле — как моя жена.

Медленно проползла пауза в их разговоре.

— Сколько вы живете вместе, Сев?

— Четыре года…

Тоже вообще-то много, подумал Потапов. А сколько ты из-за нее за это время не работал? Э, милочка с глазками! Если только подсчитать, это же можно разума лишиться! Знаю я цену твоей Маше, никогда я ее опять не полюблю!

— Сев, ну а что будет доказано, если она сюда действительно придет?

— Что она потрясающая женщина!

— Или что она затеяла авантюру очередную!

— Саш! Да прекрати ты! К чему ей со мной авантюрить? Что я, миллиардер? Или звезда экрана?

Что было ответить? Комплименты Севке говорить? Он промолчал… И вдруг совершенно отчетливо понял: да ни черта она не приедет!

Представилось, как они сидят здесь и дожигают последние сучья (кстати, кто и когда их заготовил?). И на исходе уже не второй, а третий час. И нервное напряжение гуляет меж ними — невидимые молнии биотоков. И Потапов теперь сам готов прислушиваться к любому звуку. Но никаких звуков не раздается! Это вам на улице Горького одиннадцать вечера — нормальное время, самый разгар свиданий. В лесу уже ночь! Тут и мужчине-то не очень уютно. И хорошо, кстати, что они будут сидеть вдвоем у этого костра!.. Ну и так далее — словом, что там говорить.

Потапов посмотрел на часы — девять вечера… Так и подмывало его поспорить, да больно повод был никудышный. Все ж он нашел полуприличествующую форму, как ему доказать свое превосходство и правоту. Он сказал несколько официально:

— Ну, хорошо. Ночевать, надеюсь, мы здесь не будем. До которого часа ждем? До половины двенадцатого тебя устроит?..

Здесь произошло чудо. Кусты опять зашелестели. Потапов и Сева оба тотчас услышали этот звук, вздрогнули, как от выстрела. Переглянулись, и Сева пожал плечами на всякий случай, не веря, что это может быть она, Маша!

«Подстроено!» — мелькнуло в голове у Потапова. Но какой в том был толк? Да и Севка так искренне шагнул навстречу шороху — чуть не сшиб ногою их веселый костерок.

Да, елки-палки, это была Маша. Произошел тот самый случай, когда Потапов действительно не верил своим глазам. Не верил тому, что это на самом деле Маша, не верил тому, как она одета была: в длинное, словно для театра, платье и в длинный шерстяной жакет не то пальто. На шее цепочка с кулоном, который отчетливо сверкал в красных бликах костра.

Севка в своем наряде выглядел рядом с нею совершенно безнадежно! А я, быстро подумал Потапов, а я-то лучше?! Невольно он отступил к еловой стене, в тень, чуть опустил голову, как стоят в ожидании слова светлой госпожи.

— Машка!.. Ты… почему? — Сева совершенно растерялся. Наконец он просто стал перед ней на колени. Маша рассмеялась, звонко и победно. И от этого смеха больно стало Потапову. Но он не мог отвести глаз от ее прекрасного лица.

— Ты зачем так оделась, прелесть моя?

— А зачем ты меня сюда пригласил? — она уже заметила Потапова. Но позволила себе лишь очень короткую запинку. И все. И снова торжество необыкновенной победы!

— Как ты сумела, Машенька?..

— Меня, кажется, приглашали сюда на шампанское при свете звезд… — она бросила быстрый взгляд на Потапова. Потом положила руку Севке на голову. — А сумела… иногда нам везет даже с такси…

— Как же ты шла по лесу в этом своем кошмаре? — Сева с удивительной легкостью взял ее на руки, поднес к костру и усадил на потаповскую телогрейку.

— Почему шла, — ответила она так, словно ничего не произошло, — я ехала. — И улыбнулась в сторону Потапова, который, надо сказать, чувствовал себя неважно. По идее ему следовало бы смотаться. Но сразу как-то неловко — получится, что он слишком уж «догадлив». А может, наоборот — лучше ему как раз остаться, чтобы им спокойно пойти на дачу?.. Наконец он сердито сообщил себе, что это все рассуждения на уровне семиклассника.

— Машка! Что ты выдумываешь! На чем ты ехала?!

— На такси.

— По лесу?!

— Он говорит: где вас высадить? — Маша улыбнулась. — А я отвечаю: везите пока сможете.

— И он тебя вез? Во глупый! Неужели не понял, что ты из шайки! — на этом он, однако, не мог успокоиться. Он еще что-то орал, совсем не подходящее для леса и для тишины. И Маша, словно прочитав мысли Потапова, протянула руку — на пальце сверкнул драгоценный огонек — и просто закрыла ею Севке рот. С болью и завистью Потапов понял, до чего же Севка блаженно замолчал!

Затем она, продолжая держать руку на Севкиных губах, повернулась прямо к Потапову.

— Здравствуйте, Саша! — сказала она голосом важного ребенка. — Не совсем ловко приглашать вас к вашему же костру. Но пожалуйста, присаживайтесь!

— Простите, что не поздоровался с вами, — сказал Потапов, подходя, — перебить этого типа просто невозможно. А здороваться между прочим с такой женщиной, как вы, — это уж лучше совсем не здороваться!

Так он довольно неожиданно для себя объявил ей о своих мирных намерениях… Мирных?! А как же лишь минуту назад ты весь шипел, прямо-таки исходил паром от презрения!

Но комплимент уже был сказан, и наступила та самая ситуация, когда воистину слово не воробей!

Севка, с губ которого были наконец сняты Машины пальчики, сделал глубокий вдох и начал фонтанировать. И было просто невероятно себе представить, что всего час или два назад он говорил об этой женщине вполне спокойно. Ну или по крайней мере в его душе существовали некие весы с двумя чашами (ее вина — моя любовь), на которых он мог хоть как-то взвесить, а затем соразмерить свои чувства, действия. Теперь же все это полетело в тартарары или куда-нибудь еще поглубже.

Ну и правильно, что полетело, подумал Потапов, а у меня бы вот не полетело! Я бы все так и вешал… аптекарь!

Маша слушала беззаветную и цветастую Севкину болтовню… Наверное, впервые Потапов увидел, как женщина слушает комплименты (ну, или то, что им сродни). Комплимент ведь дело почти молниеносное: сверкнул, потом сверкнуло выражение лица, и кончено. Да еще обычно бываешь сам ослеплен своим необыкновенным ловкословием. Так что вообще ничего не удается заметить.

Сейчас процесс этот длился во времени вполне реальном — в секундах… нет, уже перевалил за минуту. Можно было вести наблюдения и делать выводы.

Конечно, Маша улыбалась. Без этого и быть не могло. Улыбалась чуть скептически, потому что невозможно слушать без хотя б капли скепсиса, когда о тебе говорят такое. В то же время ее улыбка была поощрительной и одобрительной: то, что говорил Севка, Маша в принципе считала правдой. И улыбка на ее лице ни на секунду не гасла. Словно в костер, Маша подбрасывала в нее дрова эмоций.

Но все ж самое невероятное состояло в том, что Маша слушала Севку совершенно серьезно, внимательно, едва ли не переживая каждый оборот речи, так мы, прилипнув к цветному телевизору, переживаем каждое движение, па и каждое падение знаменитых фигуристов.

Наконец Маша поймала на себе взгляд Потапова. Так ловят комара, который воспользовался твоей задумчивостью.

Но в глазах Потапова она не увидела осуждения или насмешки. Только любопытство — исследовательский, так сказать, интерес, и не поняла, что бы это такое значило. На всякий случай она прервала Севу, опять закрыв ему рот своими пальчиками. И Севка замолчал, как грудничок, которому в середине плача вставляют в рот пустышку.

— Помнится, был разговор о шампанском, — услышал Потапов смеющийся и кокетничающий Машин голос.

С этим шампанским происходили все же странные дела. То не пьешь его по году. То вдруг дважды чуть не за неделю. И оба раза при таких вот странных обстоятельствах.

— А что, если нам закусить шампанское печеной картошкой? — спросил он неожиданно.

Наступила мгновенная пауза.

— Я вообще не уверен, что шампанское надо «закусывать», — довольно светским и потому противным голосом сказал Сева.

«Слушай! Иди ты к свиньям! Тоже еще специалист по бонтону!»

Это хотел сказать Потапов, но не сказал, потому что в Севкиных словах слышалась некая пародия, насмешка-Маша, глядя на Севку, качала головой:

— Эх ты! Только что в любви объяснялся — и такое холодное пуританство. Какой скучный… Молчи! Даже если ты пошутил, все равно плохо… Саша, вы не могли бы его вызвать на дуэль?

— Пожалуй, на дуэль вряд ли. Убить, впрочем, могу…

— Ну пусть так.

Чувствуя, что играет в каком-то не очень хорошем спектакле, Потапов взял бутылку, как берут пистолет, прицелился ею в Севку. Потом деловито ободрал золотце, открутил проволоку (недавний опыт был на его стороне). Снова приметился Севке прямо в грудь. Они стояли в трех шагах друг от друга. Их разделял только костер. Как барьер.

Потапов и Сева смотрели друг другу в глаза. И каждый, казалось, чувствовал, слышал, как пробка, микрон за микроном, вылезает из шампанского дула.

— Ну, хватит, — сказала Маша, стараясь быть спокойной. И в то же время сказала торопливо, чтоб Потапов успел отвести удар. Но при этом не двинулась с места.

— Нет уж, пусть будет, как было! — сказал Сева, не отрывая своих глаз от глаз Потапова. — Стреляй, чего ж ты, испугался?

Но этот выстрел не зависел от Потапова!

Он еще сильнее сжал бутылку. И казалось, кончиками пальцев услышал, как пробка продолжает медленно-медленно вылезать, готовясь к смертельному прыжку. Перед самым выстрелом успею, подумал Потапов. И не поверил себе — не поверил, что сумеет поймать это мгновенье. Представилось, как некрасиво он сейчас дернет рукой…

— Ну, ты, убийца! — крикнул Севка.

Пробка ударила. Густая, толстая струя, ломаясь, упала в костер. Зашипело с треском, и странный аромат почувствовал Потапов — кипящего шампанского! В то же время он стаканом сумел поймать вторую половину летящей струи, стакан сразу стал полон через край… Мгновенье, одно мгновенье… Маша невольно протянула руку — не то к струе, не то к стакану. Севка сделал шаг навстречу огню, качнулся и упал навзничь, в темноту.

Сердце за все эти события успело удариться в груди Потапова всего раз или два… А говорят, что мы мало живем!

— Сева! — испуганно сказала Маша. Перешагнула огонь, загребая подолом горящие угли. — Вы что ему сделали?!

Потапов стоял с бутылкой в одной руке и полным стаканом в другой. Господи, нелепость какая! И деть это все было некуда! Хоть сам пей!

— Сева… Ну, Севочка! — голос ее стал совсем иной, не тот, что раньше. И понял Потапов, что тот голос предназначался только для Севки, а не для постороннего Потапова. — Ну ты что? Перестань шутить.

Она стала на колени, спрятанная от Потапова темнотою и неверными бликами, отсветами и какими-то красными змеями.

И долго не было слышно ни звука…

Потапов тихо наклонился, поставил проклятую бутылку и столь же проклятый стакан. Потом шагнул в еловую непроницаемость — уж очень он был тут лишним.

Его никто не окликнул. Это было и справедливо и… немного обидно. Он шел по лесу, как-то ни о чем не думая. Дорога нашлась довольно легко.

Он пришел в дачу, поднялся «к себе» наверх. Сел за стол у окна. В окне видна была дорога, по которой должны были вернуться Сева и Маша.

Он долго их ждал, не решаясь ложиться. Задремал, опустив голову на руки… Проснулся он как раз вовремя.

В первых-первых рассветных сумерках Потапов увидел Севу и Машу. Маша сидела на велосипеде, но не как обычно сидят девчонки, которых везут на танцы, а как-то по-иному — словно амазонка, как-то значительно. Сева вел велосипед за руль.

Так рыцарь, наверное, вел под уздцы коня, на котором восседала его Прекрасная Дама.