Из жизни Потапова

В даче номер двенадцать

Уже двое суток они жили здесь. До обеда совершали подробнейшую ревизию окрестных магазинов — Элкин способ успокаивать нервы. После обеда забирались в биллиардную — потаповский способ успокаивать нервы… Кажется, ну и бездельничай себе на здоровье! Ан нет!

Все-таки это был дом творчества, да-с! А не дом отдыха. По утрам он как бы вымирал. Из открытых форточек сквозь капель слышался стук машинок. Не такой, как у них в машбюро, а медленный, как бы ленивый, на самом деле напряженный, похожий на слепую перестрелку в ночной махновской степи.

Так и Севина машинка стучала из-за глухой, обитой черным дерматином двери.

Потапов чувствовал себя все неуютнее. Представлялось, что вот бы он сидел у себя в конторе, на рабочем месте, а кто-то без конца слонялся по коридорам, курил с кем ни попадя — лишь бы со свободным. Потом шел бы со всеми наработавшимися обедать. И снова слонялся…

Потапов первым послал бы такого… дармоеда!

И хотя сам он вовсе не был дармоедом, хотя сам он отдыхал законно (причем даже не за этот год), все равно — хоть ты лопни! И когда Элка средь бела дня чего-то там слишком оживленно заговорила на веранде, Потапов довольно резко прервал ее: человек, мол, работает. И тут заметил, что ведет себя словно бедный родственник, словно виноватый перед работающим Севой… Такая вот ерунда!

Еще через день он понял, что решительно уже не может больше отдыхать. Если б это было где-нибудь в другом месте, скажем, на юге, в преферансно-загорально-выпивальной компании, там бы он это дело запросто выдюжил…

Из Севиного кабинета по-прежнему слышался махновский перестук машинки… Чего он там, интересно, сочиняет?

И однажды Потапов узнал. Случайно. Ну, или, скажем, полуслучайно… Он поссорился с Элкой — как теперь у них часто бывало, ни из-за чего, но с таким раздражением друг на друга… Был уже вечер, Потапов вышел от греха в холл, небольшое помещеньице без окон, где стояли кресла, журнальный столик и телевизор. Сева все еще стучал. Но минут через десять он выглянул — уработанный, бледноватый. И тотчас вслед за ним потянулся хвост густого табачного перегара.

Он тяжело плюхнулся в кресло напротив. Потапов это и по себе замечал: работаешь башкой, а устаешь весь — как лесоруб.

— Кончено, — сказал Сева, — пойду подумаю, как на свете жить одинокому.

Это на его языке значило, что он отправляется спать.

— А ты чего здесь сидишь, Саш? Здесь же дует. Иди! — он кивнул на дверь, откуда только что вышел. — Комната свободна. — Плюс к заботе он еще испытывал и неловкость, что занимает две комнаты, а Потапов с Элкой ютятся в-одной.

Первым делом Потапов распахнул окно… На столе он увидел разложенные в некоем беспорядочном порядке листки. В сущности, не собираясь подсматривать, Потапов ухватил любопытными, завидущими глазами абзац с верхней страницы… На него смотрела та самая мысль, которую он искал, может быть, целый год!

Нет, не та самая, конечно. Но все равно — его метнуло в жар и в холод, словно Иванушку-дурачка перед тем, как тот стал добрым молодцем… Это был как бы научно-популярный рассказ о пчелах. Причем для детей, потому что Сева писал, развешивая на каждой фразе фонари, гирлянды, лампочки, чтобы уж там не осталось ни одного темного места.

Потапов жадно прочитал все странички. Вытащил даже ту, что, исписанная наполовину, торчала в машинке. И только тогда опомнился. Кстати, ничего больше интересного он для себя не нашел, кроме того первого абзаца.

Речь шла о танцах пчел. Сева рассказывал, как пчелы узнают направление на объект, расстояние и все тому подобное. А потом вдруг он и говорит: мол, если б даже пчелы были такие же умные, как люди, они бы все равно не поняли языка танцев, просто бы его не увидели. Потому что все это происходит в улье, а там темно, как и в любом доме без окон, без дверей…

А вот дальше-то он и излагал тот самый знаменитый (знаменитый для Потапова, конечно) абзац. Он говорил о пчелиных усиках, которые служат пчелам как бы носом. Оказывается, обоняние у пчел такое острое, что они могут очень точно различать очертания запаха, «выбоины» и «бугорки» на его поверхности, направление в пространстве и так далее и тому подобное. И в конце Сева писал, что, мол, при помощи своего невероятно чуткого обоняния пчелы по существу могут «видеть».

Естественно, это была всего лишь метафора. В научной книжке да и просто во взрослом каком-нибудь издании такого не сыщешь. Это он специально ввернул, Сева, для общей освещенности текста.

А Потапова поразила революционность идеи: так хорошо чует, что даже видит при помощи обоняния. Сева здесь интуитивно уловил момент того самого перехода количества в качество, о котором мы долбим со школы, однако воочию наблюдаем его довольно редко. А вернее, никогда. В этом случае знаменитый закон был прямо-таки налицо! Количество (то есть острота обоняния) получает такую величину, что совершает качественный скачок — переходит в как бы зрение!

Потапов еще раз полюбовался этой мыслью и отставил ее. Сидел с колотящимся сердцем и мокрыми, как у жулика, руками. В голове крутилось что-то очень важное, только он никак не мог это выразить словами. Машинально взял первый подвернувшийся под руку листок, набросал несколько формул — уже давно придуманных и даже, в сущности, не им… Сделал это Потапов почти автоматически, потому что много тысяч раз включал свою счетно-решающую голову и хорошо знал, что она у него не на транзисторах, а на лампах, то есть работать с ходу не может — нуждается в разогреве.

Так, старик, пока хорошо… Ну а дальше?.. Дальше была полная темень. И он не знал, куда сделать следующий шаг.

Здесь наконец пора объяснить, зачем Потапову понадобилось пчелиное обоняние. Дело в том, что когда «прибор» «раскочегаривается», из него идет дым. Дым этот крайне важно улавливать, анализировать, разлагать на составные части, ища там кое-что… Потапову для этих целей пришлось сконструировать некий улавливатель. В принципе такой был и до Потапова. И все ж он предложил нечто принципиально новое. И принципиально интересное.

Так ему казалось. И Потапов, честно сказать, был до смерти доволен своим «Носом» (так они в группе назвали прибор). На самом деле, как он понял сейчас, в эту вот минуту, в этой вот комнатушке, ничего принципиально изумительного в «Носе» не наблюдалось. Он лишь был последним словом в данной области. Последним миллиметровым шагом тортилы-науки. Вот и все.

Как-то ему сказал об этом Луговой. Он затребовал материал по «Носу». И через несколько дней попросил Потапова зайти.

— Ну что, Сан Саныч, поздравляю, очень нормальная идея! — он сделал паузу. — Только это все гаражи, Сан Саныч…

— Чего?

— Ну как тебе сказать… Ты все гаражи улучшаешь…

— Какие гаражи?

— Ну, гаражи своей идеи, господи! Подъездные пути наводишь, стрелку-указатель в красивый цвет красишь, зеленые насаждения… А тут где-то у тебя машина спрятана, и, по-моему, гоночная.

— С чего ты взял?

— Ну… — Луговой развел руками. — Чую правду!

— У тебя есть идея?

— Если бы…

После этого разговора Потапов, который очень серьезно относился к каждому замечанию Лугового, еще раз обшарил весь материал. И ничего не нашел — не пахло здесь принципиально новыми идеями. Да как бы и не нужны они были: «Нос» работал отлично. Заводы, где проводились испытания, отзывы присылали более чем шоколадные. Так что дальнейшие усилия в этой области были бы не чем иным, как просто рисованием змеи с ножками.

Теперь вдруг Потапов понял Лугового. «Нос» годился не только для их «прибора». И вообще — не только для того, чтоб вынюхивать. Оказывается, он мог еще и увидеть нечто! Но вот что он должен увидеть, «Нос», и каким образом?..

На следующее утро Потапов позвонил Олегу:

— Привет, дедушка! Что новенького в родной конторе?

— Да все старенькое. А у тебя?

— У меня тут, Олег Петрович, озонированный воздух плюс погода курортная. Да еще, говорят, суббота будет через пару дней.

— Ну и?..

— Ну и сочетай: погода плюс суббота. Работай головой, ты же ученый.

— Договорились. Чего с собой захватить?

— Записывай! — Потапов с удовольствием продиктовал Олегу названия статей, которые так или иначе касались проблем «Носа».

— Постой! — закричал Олег. — Да ты что? Я-то собирался…

— Что ты собирался, то мы здесь сообразим, магазины функционируют с одиннадцати до семи.

— Ясно… — Олег помолчал, оценивая обстановку. — Ясненько… Значится, не дает вам покоя писатель Гоголь: «Шинель», «Нос» и другие повести. — Это он, стало быть, острил…

Потапов попросил:

— Если что-то еще попадется из родственной сферы, ты прихвати, Олег.

— Насчет этого не знаю, Сан Саныч. Я же твою проблематику не особенно рублю.

От комментариев Потапов воздержался…

Если Сергей Николаевич Луговой был для Потапова, так сказать, старшим товарищем, то Олег был товарищем просто, ближайшим союзником по институту и не только по институту. Он, как и Потапов, имел свое подразделение. А в общеинститутской иерархии стоял на той же ступеньке, что и Потапов: был зам Генерального, то есть Лугового.

Конечно, если честно, Олег не был настоящим ученым. Он скорее был начальником, классным администратором. Его кандидатский аттестат родился на свет без диссертации, а «по совокупности работ». Впрочем, в свое время таких много было выпечено кандидатов.

Олег любил именовать себя практиком, человеком, который делает дело. В отличие, скажем, от Потапова, который якобы все витал где-то в эмпиреях.

Все это, понятно, говорилось в полушутку. Но хорошая доля полуправды здесь тоже была. Впрочем, Луговой к Олегу претензий, кажется, не имел.

Для сравнения можно сказать, что, например, Потапову шишечек от Лугового доставалось куда больше! Получалась такая как бы школьная ситуация, когда крепкого четверочника за четверку, может, и не хвалят, но уж по крайней мере не ругают. А того, кто сумел бы на пятерки учиться, за четверку могут назвать и лентяем и нестарательным.

И даже, подозревал Потапов, Луговому проще было работать именно с Олегом: пусть не хватает с неба звезд, зато уж дело свое знает туго!.. Лугового тоже можно понять. Он ведь и сам был прежде всего руководителем. Кроме головного — их института — в его деле был завязан еще как минимум десяток других институтов и, наверное, не один десяток промышленных предприятий.

Это все быстренько «просчитал» Потапов, пока шел от телефона, из главного корпуса, к себе. Он не обижался ни на Олега, ни на Лугового. Это были его друзья. А лучших или других друзей судьба ему не дала. И не даст, сказал Потапов. Он считал себя твердым рационалистом.

Более четкую и несравненно более прекрасную формулировку этой своей мысли о Луговом и Олеге Потапов услышал буквально через несколько секунд, еще, кажется, даже не успев договорить себе про твердый рационализм.

— Да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны. Терять их страшно — бог не приведи!

Это Сева произносил: чуть более возвышенно, чем требовалось, патетически, так как ему неловко было читать стихи средь бела дня. Но и скрыть своей серьезности он не мог.

Он стоял над Элкой, сидящей с книжкой в кресле, а Элка, улыбаясь со всей возможной загадочностью, смотрела на него.

— Вы чегой-то здесь делаете? — спросил Потапов, используя реплику известного когда-то фильма.

— Ты посмотри, Саш, на этого человека, на эту читательницу. На этого потребителя массовой культуры!

Элка, уже смеясь, протянула ему книжку:

— Возьми, Сева. Так тебе будет удобнее меня громить.

— Нечего тут громить, — он взял книжку. — Тебя жалеть надо. Этот… — он прочитал на обложке имя автора, — написал халтуру с перестрелками. А ты, как глупая, читаешь.

— А при чем тут эти стихи? — поинтересовался Потапов.

— Ну, чтобы она не убивала бесценное время задаром, читаю ей Беллу Ахмадулину.

Значит, это была Ахмадулина. Никогда б не подумал… Откуда у женщины такое мужское и возвышенное представление о дружбе?..

— Сева, но бывает же, — сказала Элка, несколько кокетничая, — бывает же, что человеку просто скучно? Скажем, сплин? Тебе самому, что же, не бывает скучно?

Он вдруг серьезно покачал головой:

— Я уж не скучал… знаете сколько? Лет двадцать!.. Скучно — это когда думать не дают, а более — никогда!

И от этой нежданной серьезности, и оттого, что Сева нечаянно сказал ей «вы», наступила неловкая пауза, а на самом деле короткое прозрение. И каждый из троих подумал про себя: какие они оба, в сущности, далекие для меня люди! Потапов первым нашелся — перевел разговор:

— А чего ж ты? Занимаешься спасением чужих душ, а свою собственную не спасаешь? Чего не работаешь-то?

— Не пишется ни фига! — ответил Сева с излишней легкостью. — Один умный человек в таких случаях говорит, что надо ждать. Ждать и мучаться, — он нахмурился. — А я жду, да чего-то не мучаюсь!

И вдруг Потапова осенило:

— Так давай займемся коллективными мучениями.

— То есть как?

— Ты знаешь, что такое эффект читального зала?.. Приходишь в зал, ну, в Ленинку, например. Думаешь о девушках. Но при этом сел, взялся руками за уши. Все кругом работают. Полчасика так просидишь — и пошло дело!

— Хм… Звучит и заманчиво и неправдоподобно. — Сева задумался, притом совершенно серьезно. Сказал: — Впрочем, сейчас все средства хороши… Согласен! Пошли мучаться, Сан Саныч! — так впервые у него вырвалось имя, которым Потапова звали уже почти двадцать лет — со старших курсов института. Но тут Сева, видимо, и сам услышал это фамильярное Сан Саныч. Остановился, так сказать, на полувздохе. Спросил удивленно: — А ты… это… ты тоже поработать собираешься?

Элка, которая знала эти «потаповские штучки», отчужденно поднялась, взяла из рук Севы свою книжку. Теперь стало очевидно, что она выше Севы на полголовы и их пусть даже и совершенно безобидный флирт решительно никуда не годится. У Севы на миг сделалась растерянная физиономия. Элка повернулась и пошла к себе в комнату. Удивленными глазами Сева посмотрел на Потапова, Тот положил ему руку на плечо.

В Севиной «спальне» стоял еще один письменный стол. Они притащили его в «кабинет», поставили оба стола лоб в лоб, все аккуратно разложили, уселись…

— У тебя… стул удобный? — спросил Сева. И Потапов понял, что они просто побаиваются начинать. У них ведь не клеилось у обоих.

Он решил не отвечать, будто уже погрузился…

Сева открыл ручку — дешевенький «паркер» с железным колпачком.

— Сев, ты из-за меня не печатаешь? — спросил Потапов и сам услышал в голосе своем напряжение. — Ты печатай, Сев. Мне рабочий шум абсолютно…

На самом-то деле — ничего не абсолютно, Иной раз мысли как мыши: только пугни, разбегутся. И те, что были, и те, что не были. И все, так хорошо и неожиданно начатое сегодня, разладится…

— Не, Сан Саныч, мне тут надо в хозяйстве порядок навести, — он положил руку на страницы своей пчелиной рукописи. — Редактировать буду.

Редактировать… Надо же! Сам Потапов такой работой почти не занимался. Те несколько фраз в начале его статей, которые предваряли сомкнутые ряды формул, были, в общем-то, известны и даже выучены: условия такие-то, исходные данные такие-то, оборудование такое-то и такое-то, хотели доказать то-то и то-то… А здесь — редактирование! Вспомнилось ему где-то когда-то читанное, что Лев Толстой своей правкой приводил в отчаяние наборщиков. Так эти слова и приклеились к памяти — из-за их, наверное, полной неприменимости к его собственной жизни.

Потапов осторожно поднял глаза на Севу, тот смотрел в окно отсутствующим таким, пронзительным взглядом… Стронулось, понял Потапов и с тоской заметил, что у него самого не стронулось ни на грамм.

Ну и чего ты заволновался? Надо решить в принципе — направление, куда ехать: зачем мне этот новый «Нос»? Не для их же «прибора», верно? Для чего? Может, это вообще даже будет не в профиле моей работы. Даже не в профиле работы всего института…

Что мы вообще знаем про запахи? Бывает зловоние и бывает благовоние… Нет, не то… Или то? Что-то здесь есть… Воняет, как от козла. Какой-то мускусный запах каких-то там муфлонов. Пахнет от лисы, от медведя… вообще пахнет от каждого зверя. Ну и к чему я это клоню? Что мне это дает? Ну, скажем, при определенной фантазии можно было бы сконструировать некий охотничий нос, такую, скажем, алюминиевую спаниельку…

Тут он прервал себя, потому что брел явно не туда. Что-то здесь, правильное мелькнуло. Не в электронно-охотничьей собаке, а раньше где-то… Сева его отвлек. Они встретились взглядами. Оказывается, Сева смотрел на него. Тоже будто с завистью. Наверное, и у Севы работа не клеилась.

— Вот видишь как, Сан Саныч. Я всегда говорил, что талант запрограммирован на работу. Сел и работаешь. А я вот тупею!

— Сев, ты что-нибудь знаешь про запахи? Что-нибудь такое, необычное. Ну там… необычная роль запаха в…

И остановился. Во-первых, он не знал в чем. А во-вторых, он увидел вдруг: Сева, краснея, смотрит на него. Да ведь Потапов выдал себя! Запахи — пчелы… Опять Потапову сделалось: страшно, что они отвлекутся на постороннее и он потеряет свою мысль… запах мысли… Запах мысли?! Нет, это уж бред какой-то… Он сконструировал фразу, на цыпочках провел ее мимо того хрупкого карточного домика о запахах, который начал складываться в голове, и сказал:

— Сева, я тебя очень прошу. О том, что ты подумал, мы поговорим после. Ты помнишь мой вопрос?..

Он сказал это требовательно, как по обычным жизненным меркам говорить, естественно, не имел, права. Он в институте привык так требовательно прерывать людей, уверенный в своем праве и правоте.

Сева смотрел на него, и это была очень важная секунда в их отношениях… А ведь мне обидно, подумал Сева, как бы глядя на себя со стороны. То была у него давняя привычка — глядеть на себя со стороны, чуть ли не школьная… Наверное, я трус и поэтому не умею ссориться.

Он вдруг тихо запел! Потапов вздрогнул даже, невольно прищурил глаза, как делают самые глупые бабы, когда начинают вас в чем-то подозревать. А Потапов ясно в чем подозревал Севу — в сумасшествии. Но тут наконец до него дошло.

— В сиреневом дыму бульвары хороши, — пел Сева, — осенний листопад Москву запорошил. Такой наверняка шумит в лесных просторах…

Потапову сквозь удивление и еще что-то необыкновенно ясно припомнилась Светланка — давняя-давняя его любовь, забытая напрочь. Она играла за слабенькую педсборную, причем и сама была не первым номером. Так что Потапову не составило труда очаровать ее. Он даже не тратил на это лишнего времени — просто играл и играл, обдирал дохляков из педагогической мужской сборной… Ну и так далее…

Кстати, он Севке немного рассказывал об этом. Севка зачем-то сообщил, что он педагогический кончал, а Потапов тогда ему…

— Упомнил? — спросил Сева. Потапов удивленно улыбнулся и кивнул. — Многие воспоминания прочно связаны с песнями. Известно тебе это?

— Ну… — Потапов пожал плечами.

— А Паустовский Константин Георгиевич говорит, что у него воспоминания сильно связаны с запахами. Понял? Вот что я тебе могу сказать. Хотя я ему не очень верю.

— В смысле?

— В смысле, Сан Саныч, он курил как паровоз. А у курильщиков все запахи отшиблены. Вот ты лично сам много запахов помнишь?.. Так же и я… Ну, подойдет тебе это?

— Да, — сказал Потапов. А сам уже прилаживал у себя в мозгу это новое звено информации. Так обезьяна в известном эксперименте, когда ей нужно достать сквозь прутья решетки банан, хватается то за чугунный лом, то за соломинку, пока наконец глупая рука ее не схватит бамбуковое удилище.

Но принцип все-таки правильный. Я хватаюсь не за ботинок, не за коробку, не за мяч, а за некий удлиненный предмет, которым можно дотянуться. Значит, принцип правильный… Стоп, сказал он себе, так как почувствовал, что мысль пошла по кругу. Стоп. Это у обезьяны принцип правильный. А у тебя?.. Доказательства есть? Только интуиция. Гдей-то здесь, гдей-то здесь она спрятана, моя «гоночная» (если пользоваться терминологией Лугового).

Сева опять углубился в свои пчелиные проблемы. И не знал, что, может быть, подарил Потапову золотой ключик… Детский сочинитель… А я всегда удивлялся, чего Танюле так нравятся эти тоненькие книжки… И как он сразу почуял, чего я хочу. Ну и Сева!

Откуда-то из другой жизни приплыл неторопливый и солидный обеденный звон.

Потапов к этому времени изрисовал три страницы разными завитушками, сквозь которые проступали лица неких близнецов — ребят энергичных, мускулистых, то ли детективов, то ли начинающих телекомментаторов.

Однако уже почти отправляясь мыть руки, Потапов на четвертом листке быстренько выписал с трех изрисованных страничек десятка четыре слов, которые сидели на тех же листах, но за оградами. Нарисованная шушера во главе с комментаторами, наверное, хотела бы их поглотить, да не могла: черта в двухмерном пространстве то же, что для нас стена. Теперь, выписанные на бумажку, слова вообще были вне опасности — полстраницы текста.

Среди них не было главного слова. Но что-то все-таки в этой компании было. Очень даже было!

Сева смотрел на него и улыбался:

— Ты, Сан Саныч, как Пушкин работаешь… Видал Пушкина рукописи?.. Ну тоже — рисунки, рисунки…

Невольно Потапов глянул на Севину рукопись. Прежде такая аккуратная, с черненькими ровными строчками — теперь она вся была в тонких татуировках Севиного «паркера»… «Приводил в отчаяние наборщиков»…

— А ты, Севка, работаешь, как Лев Толстой! — и Потапов с удовольствием выложил свою цитату.

На обеде Элка была печальна, торжественна и одинока. Классик, который сидел с ними вместе (в литературной своей жизни он сочинял международные фельетоны), сказал ей комплимент — напыщенный, но неожиданно верный:

— Эллочка у нас сегодня вся словно осенний букет!

То есть, как понял Потапов, она в одинаковой степени обладала сейчас двумя качествами: картинностью и печальностью. И обоими совершенно естественно!

Сам же Потапов своим видом демонстрировал кротость и умеренное желание помириться… По опыту он знал, что такое балансирование к быстрому миру не приведет. А ему того и надо было! И потому выжидательно-грустно поглядывая на Элку, он продолжал поедать свой бифштекс со сложным гарниром. Хотя ничего сложного там не было, кроме капусты и морковки!

И вдруг на мгновенье так смешно и обидно ему стало. Господи ты боже мой, подумал он, сколько же приходится тратить всевозможной иезуитщины, чтобы выпросить у жизни своей лишний час для работы!

Дело в том, что Потапов вдруг совершенно четко понял: ему необходим сейчас с е м и н а р.

Под «семинаром» Потапов понимал обмен мнениями по какой-то определенной проблеме в кругу себе подобных. Еще в давным-давние времена, когда Потапова вдруг шарахнуло на втором году институтской жизни в научную деятельность (гуляло по их курсу такое повальное заболевание: «Надо, парни, в аспирантуру») и Потапов записался в НСО, был там у них очень неглупый, как казалось тогдашнему Потапову, мужик — их руководитель. И он говорил, когда не клеилось:

— А ты вот давай-ка нам все расскажи по порядку. Авось мы чего тебе и подскажем… А вернее всего, сам себе подскажешь.

Эта идея стала для Потапова, так сказать, руководящей. Он столько раз произносил ее после — и сам себе и на различных совещаниях, что уже как бы стал ее автором. А покойный старичок уличить Потапова в плагиате теперь уж не мог.

Сейчас вот что ему хотелось, Потапову. После обеда сразу захомутать Севу, пойти на прогулку, подробно и толково все изложить ему про «Нос». Главное же, самому послушать себя. А может, и Севка чего произнесет.

Если серьезно, то, конечно, Потапов не надеялся на Севины подсказки и угадки. Вернее — надеялся, нисколько не надеясь… Но точно: ему нужно было Севино внимание. И еще то волнующее чувство, что тебя действительно понимают. Что с тобой заодно! Это ведь редкость, между прочим. Куда чаще тебе говорят: «Дико интересно, старик!», а сами в этот миг мучительно соображают, какие же шесть цифр зачеркнуть в грядущем тираже «Спортлото»…

Итак, решено — семинар. Оставалось только прокачать некоторые оргвопросы. Сева опять нацеливается на свой письменный стол, но его-то мы быстренько уломаем. Элка? Кроме как о здоровом сне она сейчас ни о чем не мечтает.

Все вышло именно так, как он расчислил. Даже еще чудесней! Севу вообще не пришлось уламывать. А Элка, которая должна была рассердиться, только кивнула и глянула на Потапова как-то странно, а после пошла в дачу — даже не потребовалось ее провожать. Что-то на мгновенье царапнуло Потапова по сердцу. Но он тут же смахнул эту боль — некогда!

— Я, Сев, тебе хочу рассказать одну идею…

Они уже вышли с территории, шагали по совершенно пустому в этот дневной неурочный час поселку… За все их больше чем двухчасовое гулянье им встретились, наверное, всего трое-четверо прохожих да несколько «Жигулей». Остальное — сосны, да заборы, да нахохлившиеся, дремавшие под снегом дома.

Сева первые минуты слушал его как-то настороженно. И Потапов, излишне спеша, все старался дойти до того, что должно было бы показаться интересным неспециальному слушателю… Вдруг Сева неожиданно прервал его:

— Саш! Ты ведь мне просто свою работу рассказываешь?

— Да…

— Свою, научную, работу? — так и произнес, с расстановкой.

— Ну да!

— Слава богу! — Сева засмеялся. — Я знаешь что? Я слушаю тебя, а сам думаю: вдруг ты графоман. Ну, какой-нибудь романчик катаешь… Еще и про толстовские черновики откуда-то вычитал… Э-э, думаю, неспроста — попался я.

Потапов посмотрел на Севу и расхохотался — так искренне, что если и оставались у Севы какие-то подозрения, то теперь уж они совершенно улетучились… Наверное, ничто для Потапова не было менее желанно и даже так чуждо, как писание каких-то дурацких книжечек. И ничто на этом свете он не ценил так высоко, как свою работу!

Он снова стал рассказывать, а Сева слушал. Потапов и сам себя слушал. Ему нравилась логика его рассказа — логика его прибора. И нравилось спокойное, слушающее Севино лицо.