Из жизни Потапова

Большой и маленький

Вечер. Сейчас телевизор смотреть да чай пить. А в Москву об эту пору ехать мало кому охота. Видимо, так рассуждали и сами электрички и потому ходили редко — Потапову предстояло ждать на платформе минут двадцать пять… Всяк, конечно, знает это томление духа, сгорбленное высиживание на лавке, тоскливые мечты о хоть какой-нибудь книжке или газетенке, сосредоточенное и пустое пересчитывание проносящихся мимо товарных вагонов.

Впервые в жизни Потапов воспринял предстоящее ожидание без сдавленных проклятий в адрес железнодорожников, без горьких сетований на забытое чтиво. Он ни к кому не опаздывал. Он улыбнулся сам себе и сел на лавку. Ему не было холодно, у него ничего не болело, сигареты — добрых полпачки — лежали в кармане… Вот съесть он, пожалуй, чего-нибудь съел бы.

И тут Потапова, что называется, осенило. Он, словно фокусник, полез в карман и вытащил последний из тех трех бананов, которые должен был отдать Тане… Долго он рассматривал и поглаживал этот нежданный подарок. Ощущал его чудесный запах…

Почему, кстати, говорят, и довольно часто: ощущал запах? Да потому что он бывает иногда просто удивительно осязаем… Теплые запахи и холодные — такое ведь тоже существует! Вот и еще одна связь, еще одна аналогия с еще одним органом чувств. А это значит… что же это все-таки значит?

Так, совершенно для себя нежданно, он погрузился в мир своих размышлений о «Носе», вынул блокнот, как делал всегда, когда чувствовал приближение хороших мыслей. Стал было писать уже известное, как он тоже делал всегда — для разгона… и понял, что занимается абсолютно не тем, что ему нужно сейчас!

Бумага и карандаш, такие надежные его помощники, именно в данную минуту были почему-то едва ли не его врагами… Но почему же, черт возьми?! Сперва додумайся до этого, а потом додумаешься и до остального… Он снова понюхал банан. Запах был чудесный, густой, сладкий… Танечкин банан… Ему припомнилась Таня, которая сидит у него на коленях, смотрит вниз, на странной формы серебряное остывающее озеро и, как всегда, наверное, видит совсем не то, что видит Потапов. И потому вопрос задает неожиданный: «А у меня кого нет, тебя или мамы?»

Здесь Потапов заставил себя остановиться. Потому что буквально видел, как его прежние рабочие мысли снимаются и улетают.

Таня осталась где-то в стороне, а он снова углубился в свою работу, в ее темный тоннель. Так, наверное, уходят шахтеры или спелеологи. Хотя это все лишь фантазия: никогда в жизни Потапов не видел ни работы шахтеров, ни работы спелеологов… Он шел не оборачиваясь по этому тоннелю, а Таня глядела ему вслед.

Странно — хотя, может, и нет! — что Таня стояла в начале его самых важных мыслей. Да, самых важных. Возможно, он думал сейчас самое важное в своей жизни… Тяжело сотрясая землю чугунными ногами, пробежал товарняк. Потапов сидел, видя его и не видя. Потом прошла электричка, пошипела дверями, подобрала с платформы народишко и уехала.

Мой поезд ушел, подумал Потапов, не ощущая по этому поводу никаких эмоций. Он встал, прошелся взад-вперед, остановился перед чем-то… Перед расписанием… В нем жили сейчас как бы два человека. Один был огромный, умный, он занимал почти всего Потапова. С наслаждением и мукой склонялся он над чудесными волнующими мыслями и аккуратно их поворачивал, обмахивал кисточкой, как археолог. Осматривал их, ища закономерность, которая соединила бы все в единое поле.

И еще в Потапове сидел другой человек. Он был жуткий практицист. Он понимал, что надо уезжать с этой станции, что не черта тут высиживать и неплохо бы в принципе покурить, да и банан, пожалуй, лучше съесть сейчас, а то заваляется…

Словом, он все знал и все думал правильно. Но поскольку он был маленький и слабый, то предпринять ничего по-настоящему не мог. Например, подвел Потапова к расписанию и даже нацелился глазами куда-то там в нужный столбец. Но глаза эти ничего не увидели, потому что упорно смотрели внутрь, в себя.

Тогда маленький человек рассудил, что поезд когда придет, тогда и придет — быстрее никак не будет. Он отвел Потапова на самую крайнюю лавку, туда, где останавливается первый вагон. Маленький человек справедливо считал, что всегда лучше выходить так, чтобы не путаться в общей толкучке.

Да, он посадил Потапова на крайнюю лавку и здесь прекратил свое существование. Потому что большой человек разрастался все невероятнее в потаповской душе… Ну конечно же, элементарная вещь, сказал он себе, элементарная, детская вещь. Когда я хватаюсь за карандаш и бумагу, я начинаю общую идею разменивать на математическую мелочь. Скажем, есть идея «Носа» и необходимо решить, как он газ «эн» отличит в выхлопной трубе их «приборчика» от газа «эн плюс единица». Вот тут необходима математика и писанина.

А сейчас мне нужно нечто качественно иное. Надо родить идею. Вот такая у меня сейчас задача. А уж потом, бог даст, разменяем ее на физико-химические гривенники и пятиалтынные.

Он еще раз пробежал весь логический ряд. Теперь уже все казалось удивительно ясно. Ну конечно же! Сейчас разбираем только вопросы общей теории. Как же можно решать задачу, не зная ее условий? Пойди туда не знаю куда?

Впереди, сверкая мощным фонарем, показалась новая электричка. Вид у нее был грозный и могучий. На мгновенье в Потапове очнулось все то древнее, копившееся тысячелетиями, что есть будто бы в каждом человеке. И вот этими глазами он увидел мчащуюся на него страшную и чудную огненную змею. Он встал со своей лавки, подошел к самому краю платформы и смотрел на грохочущее и сверкающее детище человеческого ума.

Маленький человек плакал, визжал, старался оттащить его в безопасное место. А электричка все приближалась, приближалась, тормозя, останавливаясь и словно остывая. Перед Потаповым она и вовсе остановилась — первой дверью первого вагона. Потапов вошел внутрь, сразу сел к окну и снова стал думать.

Как он ехал, как брал портфель в камере хранения, как покупал билет до Севиной дачи, как выбрал поезд, как доехал до нужной станции и вылез на перрон — этого ничего Потапов не помнил. Но, видно, маленький человечек честно и не жалея живота своего сражался за адекватность потаповского поведения.

Он увидел себя лишь на асфальтовом шоссе — том самом, которое ведет к дачной улице Ломоносова. Он даже остановился, здоровенный человек, посреди этого шоссе в свете фонаря. Народ, который сошел с электрички вместе с ним, теперь обгонял его, несколько опасливо обтекая слева и справа. Ничего себе я призадумался, покачал головой Потапов. Как уснул! Но никакой усталости в себе он не замечал. Скорее наоборот — была раскрепощенность и бодрость, словно он и правда поспал… Нет, я должен что-то гениальное придумать. Это недаром, это просто так не бывает!

Он ничего пока не придумал. Но чувствовал, что в нем совершается какая-то неведомая работа. Его подкорка, душа уже что-то знали. Только Потапов еще не умел сказать этого словами. Однако оно существовало, было реальностью, а не сказкой и не сном. Это Потапов понимал по той радости, которая была внутри его.

Он пришел на дачу, полный самых грандиозных планов на сегодняшнюю ночь. Но будто по чьему-то приказу разделся и лег спать. Завтра, завтра, говорил он себе, пускай позреет. Потом повернулся на бок, подумал, что так и не поужинал, что расчудесный банан продолжает лежать в кармане плаща.

Ах, как ему захотелось этого успокоительного бананчика на сон грядущий. Но подняться сейчас не было никакой возможности. Голова уже оказалась примагниченной к подушке, а руки-ноги разбила дрема, сон. Сейчас Потапов не чувствовал себя ни одиноким, ни несчастным. Пожалуй, для него в данный момент времени вообще не существовали такие категории. И не существовало ни Элки, ни Вали Гореловой, ни Севы — никого на свете. Только, может быть, мама да Танюля. А все остальное занимала работа.

Прошло два дня. Сева, оставшийся еще поработать в Текстильном, все не ехал. Потапов хозяйствовал один. Собственно, хозяйствование его сводилось к минимуму. Ранним утром он варил кастрюлю геркулесовой каши, съедал примерно одну треть, выпивал пол-литра молока и отправлялся в лес.

Возвращался к обеду, то есть часа в два, опять съедал каши — на этот раз с колбасой или сыром, опять выпивал вдоволь молока и ложился спать часа на два. Потом вставал, отправлялся к лесничихе за молоком и в магазин за продуктами. Потом он сидел на террасе и ждал Севу, потом ужинал и ложился спать.

Внешне это был до отвращения растительный образ жизни.

По сути же Потапов вкалывал, как, может быть, никогда в жизни.

В то самое первое утро своего одиночества он вдруг счастливо понял, что раз ему для работы пока не надо сидеть за столом, писать — он должен ходить. История науки знает десятки примеров, когда открытия совершались на ходу… Да что там далеко ходить (опять же ходить!) за примерами. Платон и его академия вообще вся была построена на этих прогулках.

Тотчас же он, правда, подумал, что слова типа «открытие» как-то не очень ловко употреблять по отношению к себе. Надо же — «открытие»! Ай да гражданин Потапов, скромный ученый!

Поев геркулесовой каши, он сразу после завтрака отправился в лес. Шел и размышлял — наверно, это не всякому подойдет, но Потапову подходило. Может быть, дело в том, что он был профессиональным спортсменом и в движении его организм чувствовал себя естественно?.. А как же тогда Платон? Всю жизнь проходил по дорожкам своей академии — тоже, что ли, спортсмен?.. Эк тебя, товарищ, на сравнения тянет! Платон — Потапов…

Так он начинал, втягивался в эту работу на ходу. Сперва наплывало все отвлеченное, все вокруг да около, но потом он погружался в свое главное, в поиски той идеи, которая сумела бы связать его разрозненные мысли.

Причем теперь он уже не бродил словно слепой, как было в тот вечер возвращения от Тани. Он замечал буйное воскресение леса. Вечером, уже улегшись на диван с говорящими пружинами, он вспоминал знакомые повороты дороги, крики птиц… Он сразу понял, что будет ходить одним и тем же маршрутом, чтобы не тратить сил на поиски пути.

Маршрут этот был хорош и длинен. Его показал Потапову однажды Сева. Все по просеке, по просеке, потом через болотце, потом по длинной вымирающей березовой аллее, неизвестно кем и когда посаженной среди елового леса. И дальше через поля, поля. Так просторно идти там было! Жаворонки появились. Бьются-бьются в небесах. От них летит вниз прозрачная сверкающая нить песни. А сколько-то еще пройдешь, и снова песня… Жаворонки — верстовые столбы весенней России.

А потом снова лес, молодой березняк и осинник. И уж до дому недалеко, не больше часу хорошего хода. Всего же часа четыре, а в переводе на расстояние — километров пятнадцать, что ли…

Сегодня он отправлялся в третье свое путешествие, уже предвкушая дальнюю знакомую дорогу и думы-думы… Мой маршрут — это мой кабинет. Так он сказал себе. И вдруг вспомнил: что-то подобное ему говорила Валя. Это ведь она любит одни и те же места. И может быть, от ее искорки и придумалось Потапову ходить. И ходить все по знакомому!

За последние лет двадцать пять род человеческий стал до того уж туристическим, просто никаких сил! Все куда-то едут: и там мы бывали и то мы посетили. И все вроде видели и все запечатлели на кинопленку… Запечатлеть-то запечатлели, а полюбить не успели. Потому что к месту надо приглядываться. К каждой березе, к каждой поляне. Тогда много можно увидеть и до многого додуматься… Вот как Валечка моя, в душе своей сказал Потапов.

Тут он затормозился на полмгновенья, оставил воспоминание о Вале на опушке, а сам пошел в просеку своего кабинета. Сказал себе почти спокойно: вот сегодня и придумается, увидишь! Валю-то вспомнил недаром… Нет, он и прежде ее вспоминал, конечно. Но только вечером, не во время работы.

То, что он искал столько часов, придумалось ему в поле. Он стоял и слушал песню жаворонка. И тут заметил, что глазами ищет эту прозрачную сверкающую нить песни, которая будто бы связывает певца с землею и не дает ему улететь. И опять все показалось Потапову до того взаимосвязано: слух, зрение, обоняние, осязание… Вдруг — сразу после жаворонка — он подумал о больном, которому щупают пульс, и слушают хрипы в легких, и пробуют рукою жар, и… Ну и запах, и запах, конечно!

При лихорадке больной пахнет ошпаренным гусем! Вот оно, понял! Потапов чуть ли не бросился бежать по своему пятнадцатикилометровому кабинету… Запахи, запахи, ошпаренный гусь, моча при какой-то там болезни пахнет антоновкой. Откуда мне это известно? А черт его знает!

Итак, диагностика по запахам. Абсолютно надежный способ, потому что «Нос» учует и одну-две молекулы. Ну пока, допустим, не учует. А в принципе… Одна-две молекулы. Ранняя диагностика… Чего? Да чего угодно! Даже шизофрения должна чем-то пахнуть и даже порок сердца!

Ранняя диагностика… Да пошел ты знаешь куда! Ты глубже бери. Болезнь — запах. Но и здоровье — запах. Так сказать, благоухание, цветение здоровья. А ведь, наверное, в самом деле существует этот запах… Комплекс запахов! Дальше все элементарно: берем будущий «Нос» и с помощью ЭВМ описываем все запахи всех цветков здоровья данного индивида.

Любое отклонение — сигнал! Сверяемся по перечню запахов болезней. И при одной только мысли о непорядке имеем информацию. То есть при необходимости можно лечить чуть ли не на уровне первой тысячи микробов. Когда еще даже защитные реакции самого организма, что называется, и не думали почесаться…

Нет, наверно, зарываешься, парень! В организме всегда есть враждебные микробы, только им не дают развиваться те самые защитные реакции, про которые ты так небрежно отозвался… Ну хорошо! Я, собственно, и не собираюсь соваться в слишком медицинские вопросы. Я разрабатываю чисто теоретический уровень проблемы… Нет, все же немного надо медицинки бы зацепить… Надо в Ленинскую библиотеку ехать! И поискать кого-то в Академии наук, в институте каком-нибудь академическом. Там ребят сумасшедших пруд пруди…

Оказалось, что в это время он мчится по березняку, по осиннику, словно скорый поезд. Ветки шарахались от него в разные стороны… Сердчишко-то бьется, сердчишко-то бьется, милый… Не стыдно? Вот тебя бы первого и понюхать… Он представил себе свою карту патологозапахов, карту тех болезней, которые только подкрадываются к нему, много курящему и давно забывшему, что такое режим… А ведь я считаюсь практически здоровым. И сделалось страшновато: на кой аллах это мне узнавать — чем я заболею завтра или послезавтра? Да не тебе, дурачок, успокойся. Не тебе это надо знать, а врачу.

Как интересно-то, Сан Саныч! Совершенно меняется вся психология лечения. Вообще никаких лекарств, вообще никаких операций… ну кроме, конечно, вправления вывихов и тому подобного… Учуял, что доза запаха превышает допустимую норму, — активизируешь защитную реакцию организма, и все, и нет проблем… Да неужели это правда?! Он сидел на молодой, готовой жить всю весну и лето траве, над ним весело орали птицы, над ним ныли комары. И некоторые из них, конечно же, исподлялись прокрасться и тяпнуть Потапова. Но он ничего этого не замечал. Маленький человек в нем кричал и визжал что было сил: «Кусают, чешется!» Потапов его не слышал, он общался с большим человеком. Они сидели обнявшись на молодой траве и — даже не мыслили, а скорее м е ч т а л и.

Ох, это очень тонкая вещь — план реальной мечты. В сущности, это самые сливки интеллектуальной работы. Но до чего ж они эфемерны, и как трудно их поймать и сформулировать.

Сейчас Потапов формулировал их как простые и грубые матзадачи. На него сошло вдохновение — так до комаров ли ему было!.. Вот вечером — это пожалуйста, это другое дело. Вечером, в постели, он весело очесывался, слюнявил по старинному маминому рецепту наиболее горячие места и вспоминал, где же это, елки-палки, его так обглодали? И не мог вспомнить!

А его обглодали именно здесь и именно в эту вот минуту, когда он мечтал, сидя на молодой траве, на молодой земле, готовой рожать. Глядя на молодую листву осин, которая должна вздрагивать и трепетать по самому определению своему (дрожит, как осиновый лист), но сейчас была тиха, словно во сне… Присутствую при редчайшем событии в природе, с удовольствием подумал Потапов и улыбнулся.

Взгляд его между тем пронзил эту листву, ажурную преграду, прошел мимо легчайших весенних облаков… Дальше и выше начиналась область чистейшей синевы, и там Потапову с его «Носом» было, пожалуй, делать нечего. Но взгляд упорно стремился куда-то еще дальше. Уже мысленно он пробил атмосферу, вырвался в черный и пылающий космос. Потапов увидел его бесконечную ночь и косматые дыры звезд, из которых било пламя… Странная и будто бы смешная пришла Потапову мысль: а чем звезды пахнут? Пахнут же они чем-нибудь? Когда-то эта мысль уже приходила ему.

Пахнут или нет? Он не знал.

Но его поразила сама невероятность этой идеи. «Достаточно ли она сумасшедшая, а, как вы считаете?» Она была достаточно сумасшедшая! Мама моя! Да что же это такое? Новое направление в астрономии? Астрономия запахов? Например, запах черной дыры!.. Совсем ты сбрендил, Потапов! Оттуда даже свет не вырывается. Какой еще запах?!

Он усмехнулся: ну пусть антизапах!.. А что такое антизапах?

Пока он не знал этого. Антизапах — странное слово, странная фантазия… Просто надо подумать над физическим смыслом антизапаха… понятия антизапах.

Он поднялся и шатаясь пошел в обратную сторону, не через березняк и осинник к дому, а снова в поля. Он был пьян своим успехом. Он мог бы сейчас, наверное, решить любую проблему. Все виделось и чувствовалось так остро, как никогда… Как, может быть, никогда уж и не будет.

Но именно в этот момент маленький человек, сидящий в душе Потапова, понял, что если он сейчас же не вмешается, будет конец — замыкание и потаповская ЭВМ просто перегорит от избытка вдохновения. Ужас придал маленькому человеку силы, он стал расти. Но все равно, конечно, несравнимо отставал от большого человека, который был в эти секунды бесконечен. И тогда маленький пошел на хитрость, он подкинул большому человеку хорошую, но совершенно неприменимую к делу идею…

Потапов вышел в поле и остановился, захваченный удивительной и чудесной картиной. Он увидел ярко-зеленый квадрат озими, уже вполне крепкой и кустистой, а дальше темную зелень клевера, а дальше крохотные, но боевые пики ярового хлеба, а дальше просто кусок луга, наверное, используемый под пастбище, с простою травой, которая начинала уже зацветать. Слева и справа квадраты эти обнимал лес — тот ельник, из которого вышел, а вернее выбежал Потапов, лес темный и строгий.

И все это он сумел охватить единым взглядом, единой картиной. Все росло — вот что увидел Потапов. Медленно ползло вверх. Словно что-то выдавливало их — и траву, и клевер, и озимь, словно что-то тянуло клещами. Непрерывная могучая работа. Да, это была очень мирная картина, но в чем-то и грозная, слишком уж мощная и единодушная.

Но Потапова не пугала ни увиденная им вдруг мощь, ни грозная сила происходящей работы. Он только радовался и мощи и грозности. Так в детстве он пробирался утром седьмого ноября на улицу Горького (благо жил рядом, благо знал дворы и перелазы, которые не были известны даже охранению) и смотрел, как на Красную площадь движутся войска для парада. В такие секунды он, мальчишка, испытывал те же чувства, что и сейчас: это грозное, это страшное, но это за меня и для меня!

Здесь работала сама Земля! Потапов смотрел и не мог насмотреться на эту картину. И все более проникался спокойствием ее и силой. Оставив «Нос» до послеобеденного сидения на террасе, он спокойно и мирно отправился домой — как бы хозяин всего этого мира. И мысли у него были спокойные, хозяйские. Никакой тебе агрессии — а ведь научное исследование мира есть завоевание его, а значит, и агрессия. Но для Потапова, коли он стал хозяином, это было бы противоестественно, немыслимо!

Он шел, думая о простом. Вернее, он и не думал вовсе, а лишь подмечал все новые богатства и совершенства своего владения. При этом душа его и мозг получали отдых.

Маленький человек, сидя на отведенном ему стуле в душе Потапова, тоже отдыхал, блаженно и чуть бессмысленно улыбаясь. И можно было подумать: эх ты, от чего же ты спас своего хозяина? Ведь от… вдохновения! Да простится ли тебе это когда-нибудь?

Спаситель непрошеный!

Но представьте себе, все-таки он спас Потапова. Как и всех нас спасают маленькие человечки, если мы попадаем в такие ситуации (что, впрочем, случается довольно редко). Маленькие человечки, эти завхозы души, валят нас с ног усталостью, или — как Потапову — подкидывают какую-нибудь красивую, но вполне постороннюю идею, про которую мы не можем думать в полную силу просто из-за того, что недостаточно подготовлены, или организуют откуда ни возьмись интересную ассоциацию, дорогое воспоминание и… И человек спасен от слишком сильного вдохновения.

Банальная мудрость любит повторять нам, что от счастья еще никто не умирал. Верно! И заботятся о том маленькие человечки, средоточия охранительных устройств нашей души.