Измена. Попаданка в законе (СИ)

Глава 20 Суд

— Встать, — суд идет!

Слова прозвучали для меня очень знакомо. Во всех мирах, получается, суды начинаются одинаково, приоритет судьи незыблем?

А мне предстояло его поколебать.

Да, задача.

Первым шло дело маньяка. Мужчина низковатого роста, коренастый, который в арестантской робе и с покорностью в облике чисто внешне скорее внушал жалость, чем гнев.

Он уже отсидел десять лет, и все стали забывать об ужасе и боли родителей убитых им девочек.

Судья, вальяжно восседая, объявил:

— Суд в моем лице уже вынес ему решение о пятнадцати годах, из них десять заключенный уже примерно отсидел. Но на днях вот появилось ходатайство некой Лариссы Вэлби, несогласной с решением. Посему мы снова вынуждены возвратиться к делу. Вам слово, Вэлби.

И лениво воззрился на меня.

В этом мире не было традиционным спорить с судьей. Номинально защитники и обвинители были, но главным лицом был судья. Он назначался лично королем, и снять его мог тоже только король.

А, значит, что надо было делать? Правильно, колебать мнение судьи. И я делала то, что знала и умела. Защищала. Правда, внешности дородной Ларисы Антоновны в моем мире и тоненькой, смешной в стрижке с отрастающими волосами Ларисы Вэлби были очень разные.

То самой «некой Вэлби» надо было достучаться через броню судейского равнодушия.

Я начала с того, что считаю вынесенный срок слишком малым по сравнению с тем преступлением, которое он совершил.

Судья слушал вполуха мои доводы.

Тогда я попросила перейти к вопросам подсудимому.

Методично задавала вопросы, маньяк должен был отвечать на них.

Он и отвечал, что все осознал, ведет себя примерно, и каждый день благодарит Бога, что ему дали возможность искупить вину в этой замечательной тюрьме, где все справедливо, дай Бог долгих лет жизни начальнику и судье.

И ведь никак не сбивался, гад! Просто песни с дифирамбами пел.

Но когда я начала задавать вопросы о возрасте девочек, над которыми он жестоко надругался и убил, мужчина стал постепенно раздражаться, а зрители закипать от негодования. Потому что я стала напирать не на душераздирающие детали убийств, а четко считать возраст убитых девочек.

И четко подвела к тому, что в сумме возраст девочек составил пятьдесят пять лет, и меньше сидеть этому выродку просто ну никак нельзя.

Потому что в пыльных фолиантах буквально накануне я наконец-то нашла то значимое и неоспоримое доказательство, а именно — суммарный срок отнятой убийцей жизни.

Потому что ему ранее судья дал пятнадцать лет, считая, что все справедливо, это больше, чем возраст последней девочки, ей было одиннадцать.

Но он не учел суммарность.

И я четко напомнила, что согласно параграфа 13 бигля 77 в своде законов Вольтерры, убийца должен отсидеть срок, не меньше срока отнятой жизни.

И судья, этот безразличный казалось бы тип, с париком на голове как старых английских романах, после напоминания о своде законов словно очнулся.

Уточнил параграф. Я вовремя передала через секретаря записи со ссылками на параграф и бигль.

С помрачневшим лицом, царапая парик на голове, судья ушёл на подготовку решения, а мы напряженно ждали. В коридоре было слышно, как он отдал распоряжение молодому парнишке-секретарю принести ему том с биглем 77 свода законов Вольтерры.

Я понимала, что он сейчас проверит мои ссылки. Хорошо, что я не блефовала. Все было выверено.

Все ждали.

Драконы — начальники гарнизонов на балкончике негромко переговаривались, поглядывая на меня и Дэба. Пили принесённые им напитки.

Ну, им можно. Высшая каста здесь, как никак.

И снова:

— Встать, суд идет!

Я не просто нервничаю. Для меня это сейчас «день икс».

Или пан, или пропал, как бы сказали у нас.

— Пятьдесят пять лет отбывания в тюрьме со строгим режимом, без возможности изменения срока, с учетом десяти лет отсиживания, — провозгласил судья, в итоге.

Дракан Дэб радостно меня поздравил:

— Ты молодец, Ларисса. Не зря эти пыльные книги смотрела.

Первый раз он сказал не Лара, а полностью. Видимо, заслужила.

Драконы с балкона с уважением смотрели на меня. А женщины плакали, в том числе единственная мама самой маленькой из девочек, которая успела приехать на суд.

Задыхаясь, сквозь слёзы, она сказала маньяку:

— Моей девочке сейчас было бы пятнадцать. А ты лишил ее не только невинности, ты ее жизни лишил. Сдохни теперь здесь, ты сам сделал свою жизнь.

И маньяк, отбросив маску добропорядочности, завыл на весь зал, оскорбляя меня и присутствующих столь по тюремному витиевато и грязно, что более уже ни у кого не осталось никаких сомнений.

Особенно досталось судье, этому «прощелыге напыщенному, который…» далее было совсем непечатно. В итоге охранники выволокли его из зала.

И именно эта грязная ругань в адрес судьи, на мой взгляд, подорвала окончательно судейский настрой на принятие одинаковых решений для всех преступников — всем по пятнадцать лет.

Видимо, ему так было просто удобнее: законов много, все не упомнить, они противоречивы, а тут такой средний срок, всем подходит.

С учётом даже десяти лет уже отсиженного срока, маньяку предстояло просидеть еще сорок пять, а это уже звучало как пожизненное заключение. Он не был молодым. И понимал, что при строгих условиях он никогда отсюда уже не выйдет.

Ведь он все эти годы настраивался выйти.

Да, справедливость восторжествовала. Этот мир был суров. Здесь могли убить на войне. Могли избить или высечь до полусмерти, и дракону бы это сошло с рук, если бы посчитали, что за дело.

А вот дать пожизненное заключение маньяку, насильнику и убийце почему-то еще стеснялись. В биглях я не нашла четкой прописи об этом.

Смертная казнь предусмотрена была, особенно для преступлений против короны.

Поэтому было здорово, что мне удалось уцепиться за суммарный срок. Это тоже, по сути, пожизненное отбывание. Просто другими словами.

Потом был перерыв для судьи, он же должен был отдохнуть. Но собравшиеся не расходились. Дела их зацепили, и для них это был не суд-театр, а участие в публичной, или общественной деятельности приграничья, как сказали бы в нашем мире.

Далее шли дела парнишки-«книгочея» Ника Карти и злостного дезертира Тимми Далси.

Первым после перерыва пустили дело Ника Карти. Судья объявил, что заседание суда объявлено к пересмотру по ходатайству Лариссы Вэлби.

Он не сказал в этот раз «некой», и это уже был маленький знак.

В этом мире просто так, по заявлению самих арестантов, заседания судов не назначались. Должно было быть чье-то ходатайство, заявление или иск. Стороннее вмешательство в виде защиты или обвинения.

Я сказала в самом начале, что поддерживаю свое ходатайство, считаю чрезмерно завышенной меру наказания Нику. И вообще считаю, что наказание несоизмеримо с проступком.

Все это произошло в семье. Отец мог наказать его за кражу, если это считать кражей, любым другим образом. Но он предпочел сдать сына властям. Нику было всего 17 лет.

И он не выдерживает давления тюрьмы, его обижают сокамерники. Отнимают еду, бьют. Предположительно, он подвергается сексуальному насилию. Последнее время он вообще жил на полу и сильно простыл. И лечился в лазарете из-за этого. И все это сильно сказалось на его здоровье.

Все это было в моем заявлении в защиту Ника.

Ник ничего не отвечал на вопросы судьи.

Он ничего не отвечал и на вопросы драконов, они не выдержали напора первого дела, и тоже их задавали.

Только Нику было бесполезно задавать вопросы про то, знал ли он, понимал ли он, что совершает преступление, обкрадывает родного отца. Он улыбался счастливо и придурочно, что его не колотят сокамерники по голове, только слюной не тек.

Мне пришлось на ходу переобуваться из роли обвинителя по делу маньяка в роль защитника. И я в данном конкретном случае стала делать именно то, что я умею делать лучше всего. Защищать.

В последствии мою речь жены служащих пересказывали мужьям за ужином со слезами на глазах.

— Она просто его спросила, любит ли он читать книги. А он сказал, что очень, особенно про магию. Там картинок много. А папа его считал, что парень не может быть магом и бил его за это. И сокамерники били. Очень больно, — и вытирали слёзы, рассказывая, как скупердяй отец просто услал лишний рот в доме в тюрьму под предлогом кражи.

Особенно всех проняло, когда я в итоговом своём выступлении напомнила старый параграф 403 бигля 1.

— А еще, а еще, — рассказывала вторая — эта девушка-лекарка напомнила про очень старый параграф самого первого бигля страны, согласно которому людей с подозрением на душевную болезнь не судят, а лечат. Представляете, есть такое положение, что лечат, и за королевский счет.

У судьи заметно дрожали руки и губы, когда он объявлял решение. Еще бы, ему прямо в лицо, можно сказать, ткнули главным биглем страны.

Не знать главный закон, фактически, конституцию страны — это для юриста как минимум странно.

С Ника были сняты все обвинения. Его помещали в госпиталь на обследование и лечение. Более того, ему сразу назначалась небольшая пенсия в счет компенсации за пережитое. Ведь он просидел в тюрьме уже два года, и был на грани шизофрении, как бы сказали в моем мире.

Потом раздались хлопки. Драконы и драканы поднимались с места и размеренно хлопали в ладоши, поздравляя меня с этими решениями.

Так неожиданно я и стала адвокатом заключённых Королевской тюрьмы на северной границе.

А далее было дело Тимми.

И оно было самым важным для меня. Именно из-за него все и было мною затеяно, рассмотр всех этих трех дел.

Но…

В этом деле было очень много «но»…