Измена. Попаданка в законе (СИ)

Глава 25 Признание

Через неделю после памятного суда «над маньяком, книгочеем и дезертиром», как окрестило все местное сообщество крепости тот суд, я уже разрывалась между госпиталем и приёмной начальника тюрьмы.

Лорд Рочестер Даллау предложил мне стать своей помощницей по делам заключённых. У него уже был один помощник, из молодых выпускников Академии — законник. Но совершенно без опыта.

И лорд Даллау решил, что меня как законника, как в этом мире называют юристов, упускать нельзя.

Ну и правильно. Я бы на его месте тоже так поступила. Всегда нужен хороший юрист, особенно при суде и тюрьме.

Я с тоской, вспоминала, что в моем мире есть такие понятные мне административные, гражданские и уголовные дела. Соответственно, разное право и разные суды — мировые, районные, верховные и кассационные суды, в которых все мне было понятно, как и с кем работать.

А в Вольтерре все было иначе. И не сказать ведь, что проще или примитивнее, нет, просто — иначе. И законы здесь были древние и очень запутанные.

И с этим надо было разбираться.

Суд в лице одного судьи был при тюрьмах земель, а не в специальном здании суда, как в нашем мире, со всей помпезностью наших судейских коллегий.

Это, с одной стороны было весьма удобно, так как заключённые все рядом, и нет возможностей затягивания процессов частными жалобами и хитрыми процессуальными уловками.

И судья в тюрьме рассматривал единолично дела заключенных, начиная с очень простых правонарушений, что у нас бы назвали «административкой» — скандалы, оскорбления, хулиганство, самоуправство, незначительные побои. В этом мире сюда же относили и мелкое воровство.

Этот же судья рассматривал и все тяжёлые преступления, которые в моем мире отнесены к уголовным. «Уголовка» здесь — это избиения, разбой, грабежи, насилия, убийства. Сюда же относили дезертирство, растраты, обманные сделки всех видов, которые у нас называются мошенничеством, и другие.

Ну да, миры разные, а суть одна — преступление, как его не назови.

И начальник тюрьмы чётко поручил мне перво-наперво классифицировать дела заключённых по характеру и тяжести преступления. Потому как и сам понимал, что не дело к матерым убийцам отправлять мелкого воришку, понятно, что выйдет из камеры он уже точно с другой философией жизни. Если выйдет.

Моя помощь нужна была в приведении дел заключенных в порядок, соответственно, на основе этого можно было уже говорить, правильно ли сидят эти сидельцы.

Дел было очень много, сидели сотни преступников. И разбираться тут можно было годами.

Но я видела и иные возможности своего участия. Таких, как помощь в судебных тяжбах, пересмотре дел по слабо виновным, выявлении невинно осужденных.

Более того, возможно было в условиях военного времени использовать помощь заключенных для защиты крепости, с последующим пересмотром их дел. Но для этого надо было вникать в каждое дело.

И я начала этим заниматься.

Признание на границе пришло ко мне неожиданно.

Вместе с ним пришла и прорва работы.

Начальник тюрьмы обсуждал со мной дела заключённых, и время от времени мы с его первым помощником отбирали перспективные дела на пересмотр. И я стала получать более серьёзную оплату труда, чем при работе в лазарете.

Но свою лекарскую практику я не бросала, шутя называя ее «анастезией». Здесь этого слова не знали, но может быть я введу.

Лекарь Грегор на все тяжёлые случаи приглашал теперь меня, заранее говорил мне об этом, согласовывая время. Вдруг бы у меня на это время был бы назначен суд.

На работах с ним и операциях я фактически тренировала магию своих рук, доставшейся мне от Ларики, вызывая тепло и голубые искры, помогающие в обезболивании и лечении.

Судья Тор Хитроу совершенно не гнушался обсуждать со мной детали решения перед его вынесением. В приватной беседе, конечно. Мы с ним, можно сказать, почти сдружились.

Мне даже неудобно было, что этот мир еще не дошел до всяких судебных привилегий, так любимых в моем мире: запретах на общение с судьей, их неприкосновенности и прочее, и прочее. Прямо небожители, а не слуги народа.

Меня всегда коробило в судах, что как бы ни был плох судья, узколоб и ограничен, его вынесенное мнение становилось нерушимым. Решения низовых уровней благополучно перекочевывали на верхние, и авторитет даже самого плохого судьи при этом оставался нерушимым.

Да, этот мир мне казался в этом пункте чище и правильнее.

А вот откуда заключённые узнали про мою деятельность — можно было только догадываться. Но освобождение Ника и Тимми явно имело свои последствия. Мне передавали об уважении заключённых к защитнику. Да и то, что маньяк получил по сути пожизненный срок, обрадовало арестантов. Все-таки маньяков нигде не любят.

Я ходила по-прежнему в специальной светлой одежде лазарета, достаточно мешковатой, для лекарей и санитарок, на голову с отрастающими волосами надевала косынку. В этой же одежде работала и по делам арестантов, и была в суде. У меня просто ещё не было другой.

Благо быстро стирать и высушивать мне помогала моя, а точнее, ларикина, магия.

Но мой внешний вид никого не смущал и не останавливал для общения и знакомства.

Начальники других гарнизонов — драконы смотрели на меня уважительно и как-бы заново знакомились со мной после того тройного суда «над маньяком, книгочеем и дезертиром». К моей радости, все они были взрослые, уважаемые драконы, с семьями, и лишнее мужское внимание с их стороны мне не грозило.

А лазаретная одежда отвлекала от облика прежней Ларики.

Если бы даже кто-то из этих уважаемых драконов-командиров и мог вспомнить Ларику по свадьбе с лордом Эшбори, то глядя на меня, они вряд ли бы признали ее во мне. На свадьбе она блистала жемчужным нарядом.

Я помнила Ларику по той ночи, когда она приходила ко мне со своими воспоминаниями. Это была ночь перед моим отъездом из замка, я тогда полночи рыдала. Тонюсенькая, трогательная, неуверенная в себе девочка Ларика.

Я в ее «оболочке», как шутя называла про себя доставшееся мне прекрасное тело Ларики, была все той же Ларисой Антоновной, в миру этом — Лариссой Вэлби. То есть уверенной, доброжелательной и общительной.

Так что меня вряд ли можно было легко признать за Ларику.

Старшие воины-драканы явно уважали меня, а их жены настойчиво приглашали в гости. Я побывала в итоге почти во всех домиках.

От младшего состава воинов я сторонилась. Любопытные взгляды и якобы «случайные» встречи были настолько частыми, что не понять заинтересованность было невозможно.

Дэб хмурился на их происки и еще больше заботился обо мне.

Но была еще одна причина, по которой я не торопилась снимать свою лекарскую одежду. Находясь так близко к начальнику тюрьмы и прочим высшим чинам крепости на мысе, я не могла не слышать новости королевства.

И одной из главных новостей все это время была именно новость о пропаже истинной лорда Эшбори — Ларике Эшбори.

Я не хотела, чтобы меня нашли, потому что я не была Ларикой Эшбори. Я была попаданкой.

А попаданцы здесь были врагами короны. Государственными преступниками, на нашем языке. И в четырех камерах тюрьмы уже сидели попаданцы из разных миров. И я не хотела занимать пятую.

Именно поэтому я никак не могла начать разговор об этом с Тимми. Понимала, что сказать надо, что я не его любимая, но никак не решалась сказать ему правду. Боялась именно по причине своего статуса попаданки.

Тимми стремительно шел на поправку, молодой организм брал своё. Мы виделись не часто теперь в лазарете, так как я работала на верхнем этаже тюрьмы, с особым входом.

Но когда меня приглашал на операции Грегор, мой Тим как-будто знал об этом. Мой, потому что я по своему любила этого мальчишку. Не любовью Ларики, нет. А тем, что чувствовала свою сопричастность с ним.

Мы оба оказались изгоями в этом мире, но он искренне любил мой облик, тянулся ко мне. Наверное, я больше относилась к нему по матерински тепло, по другому я этого не могла объяснить.

Любовника в нем я никак не видела, а вот родного для себя человека — да. Возможно, я так скучала по своим детям, что можно было объяснить и этим. Не знаю. Но он был именно мой.

Тимми всегда встречал меня открытой улыбкой уже при входе в лазарет, караулил вход во время операции, а на выходе всегда стремился сделать что-нибудь приятное. Была весна, и мне перепадали первые полевые цветы. Это было очень приятно.

Он настолько открыто и доверчиво смотрел на меня, трогательно держал за руку, сообщал о своих новостях, интересовался моими, что у меня язык не поворачивался ни отшить его, ни сказать правду.

Первое Тим не заслуживал, второе сделать я очень боялась. Хотя понимала, что надо.

Нас заставали за этим общением то Дэб, то лорд Даллау, то Грегор, посматривая то с удивлением, то с непониманием. Мне было все равно. Я не была здесь Эшбори, чтобы чего-то стесняться.

Судьба связала меня с Тимми прошлым Ларики, поисками и болезнью Тима, защитой его на суде, и я не могла его бросить. Просто нужно было время для правды.

После лечения Тим мог уехать домой или вернуться на службу, будучи оправданным. Но из-за меня, а правильнее, из-за Ларики, он обсудил со мной возможность остаться работать на границе, на ее обеспечении. Я согласилась, мне с ним было спокойнее. Работы он никакой не боялся, и был занят большую часть дня, а порой уезжал с обозами.

Я немного беспокоилась за него. На границе было напряженно, все чаще были случаи поимок шпионов.

Работа, поток дел, стремление скрыть свое имя, волнение за Тимми — все это стало накапливаться во мне непонятной усталостью.

На исходе четвертого месяца в гарнизоне я стала чувствовать признаки какого-то недомогания. Я стала тяжелее подниматься по утрам, хотелось лежать в одеяле, как в коконе, и ни о чем не думать.

Дэб долго и беспокойно вглядывался в меня, а потом спросил напрямую:

— Девочка моя, а ты не беременна?