Кадийский забой

Глава 2

Я поднялся на четвереньки, стряхивая с плеч пыль. В ушах звенело, но мысли оставались кристально четкими. Страх ушел, загнанный в самый дальний угол сознания. Осталась только холодная, злая расчетливость.

Нужно добраться до кабины раньше них.

Пол под ногами — бывший потолок десантного отсека — ходил ходуном. Снаружи кто-то с остервенением лупил чем-то тяжелым по обшивке. Звук напоминал удары кувалды по пустой бочке, только громче и злее. Гулкое эхо металось в замкнутом пространстве, давя на уши.

Времени на раздумья не оставалось. Если они вскроют корпус с двух сторон, меня просто нашпигуют свинцом в этом железном гробу. Позиция здесь никудышная: ни укрытий, ни маневра.

Я рванул вперед, к носовой части "Валькирии".

Проход завалило ящиками с амуницией и кусками сорванной термоизоляции. Пришлось перелезать через груду хлама, цепляясь свободной рукой за торчащие ребра жесткости. Лазган бил по бедру, приклад норовил зацепиться за каждый провод, свисающий сверху. Искры сыпались дождем из перебитой проводки, обжигая шею, но боль сейчас казалась чем-то далеким, несущественным. Адреналин работал лучше любого боевого стимулятора.

Впереди показался шлюз кабины пилотов. Дверь перекосило от удара, оставив узкую щель. Едва хватит, чтобы протиснуться.

Снаружи донеслись вопли. Кажется, они нашли еще одно место, где броня дала трещину. Скрежет металла стал невыносимым — звук, от которого сводит зубы.

Я уперся плечом в переборку, проталкивая себя в щель. Разгрузка зацепилась за рваный край металла. Рывок. Ткань затрещала, но выдержала. Я ввалился в кабину, едва не выронив оружие.

Здесь царила тишина. Мертвая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих приборов. Аварийное освещение сюда не добивало, и единственным источником света служили серые, мутные сумерки, просачивающиеся через паутину трещин на бронестекле фонаря.

Пилот остался на своем посту. Навсегда.

Тело в летном комбинезоне висело на ремнях, неестественно выгнувшись. Штурвал при ударе сработал как копье, пробив грудную пластину бронежилета и войдя глубоко в грудную клетку. Кровь уже не текла — она запеклась черной коркой на приборной панели, залив тумблеры и датчики. Визор шлема был разбит, скрывая лицо за сеткой осколков, но рот, искривленный в последнем крике, был виден отчетливо.

Зрелище не из приятных, но жалость — роскошь, недоступная выжившим. Мой взгляд скользнул ниже.

На поясе мертвеца висела кобура.

— Прости, брат, — прошептал я, хотя голос прозвучал сухо и безэмоционально. — Тебе оно уже не пригодится.

Подобраться к нему было непросто. Кабина перевернута, кресла нависают сверху. Пришлось встать на приборную доску, стараясь не поскользнуться на липкой крови. Ботинки скрипнули по стеклу датчиков.

Я потянулся к поясу пилота. Пальцы нащупали застежку кобуры. Кожа задубела, кнопка заела намертво. Возиться некогда. Я выхватил из кармана шинели найденную зажигалку, чиркнул кремнем, но тут же передумал. Огонь здесь — плохая идея. Пары топлива ведь могут витать тут.

Спрятал зажигалку. Уперся ногой в кресло пилота, схватил кобуру обеими руками и рванул.

Ремни, удерживающие тело, скрипнули. Труп качнулся, словно живой… крепление кобуры не выдержало, кожа лопнула. Я едва удержал равновесие.

В руках оказался лазпистолет. Укороченная офицерская версия. Надежная машинка, если следить за ней. Я быстро проверил индикатор энергоячейки. Половина заряда. Не густо, но лучше, чем ничего. Взвесил оружие в руке — баланс привычный, рукоять легла в ладонь как влитая.

Пристегнул трофей к своему ремню, рядом с пустым креплением для кортика. Теперь у меня есть аргумент для ближней дистанции. Лазган — для работы, пистолет — для сюрпризов.

Стук снаружи изменился. Теперь они били где-то в районе грузового отсека. Скоро они поймут, что внутри никого нет, и двинутся сюда. Нужно уходить.

Единственный выход — через фонарь кабины.

Бронестекло было покрыто сетью трещин, но все еще держалось. Имперское качество. Рассчитано на то, чтобы выдержать попадание шрапнели и атмосферный вход. Но сейчас оно стало крышкой моей ловушки.

Я перехватил лазган за ствол, используя его как дубину. Приклад у него — тяжелый, армированный пластик.

Первый удар пришелся в центр "паутины". Глухой звук, никакой реакции. Руки отозвались болью в суставах.

— Давай же, — процедил я сквозь зубы.

Второй удар. Трещины поползли дальше, змеясь к краям рамы. Кусок стекла откололся и упал вниз, звякнув о шлем пилота.

Снаружи кто-то заорал. Они услышали.

— Он там! В кабине! — голос был хриплым, искаженным вокс-решеткой дешевого респиратора.

В третий удар я вложил всю злость, что накопилась за последние полчаса. Приклад врезался в стекло. И оно не выдержало. С жалобным звоном прозрачная преграда осыпалась дождем острых осколков, открывая путь наружу.

В лицо ударил холодный воздух. Вкус гари, пепла и чего-то химического. Атмосфера моей любимой войны.

Я подтянулся на руках, цепляясь за раму фонаря. Острые края резали перчатки, но я не обращал внимания. Мышцы ныли, тело протестовало, требуя отдыха, но Корвус внутри меня гнал вперед. Движение — жизнь. Статика — смерть.

Рывок. Я перевалился через край кабины.

Земля встретила меня жестко. Я не удержался и полетел вниз головой, не успев сгруппироваться. Удар выбил воздух из легких. Лицо погрузилось во что-то мягкое, холодное и омерзительно липкое.

Грязь.

Я лежал, хватая ртом воздух, и чувствовал, как жижа затекает за воротник шинели, пропитывая ткань ледяной влагой. На губах остался привкус железа и машинного масла. Кадианская грязь. Говорят, она никогда не высыхает полностью, потому что пропитана кровью стольких поколений, что сама земля разучилась пить влагу.

Нужно встать. Лежать нельзя, ведь лежачая мишень — мертвая мишень.

Я уперся руками в землю, отжимаясь. Грязь чавкала, неохотно отпуская добычу. Поднялся сначала на колени, потом, шатаясь, выпрямился во весь рост.

Я осмотрелся.

Картина была безрадостной, но величественной в своем разрушении. "Валькирия" рухнула в глубокую воронку, вспахав землю на десятки метров. Корпус переломился пополам, хвостовое оперение торчало в небо, как надгробие. Вокруг дымились обломки — куски обшивки, вырванные с мясом узлы двигателей. Черный дым поднимался к багровому небу жирными столбами.

Мы были в низине. Стены воронки скрывали горизонт, но давали временное укрытие от ветра. И от посторонних глаз.

Но ненадолго.

Я стряхнул грязь с прицела лазгана. Проверил затвор. Механизм чист. Слава Богу-Машине.

Теперь нужно оценить обстановку тактически. Я один. Врагов — неизвестно сколько, но точно больше двух. Они наверху, на гребне воронки. У них преимущество высоты. У меня — эффект неожиданности и злость.

Взгляд зацепился за обломок крыла в пяти метрах слева. Хорошее укрытие. Металл толстый, выдержит очередь из автогана.

Я сделал шаг, сапог с хлюпаньем погрузился в месиво. Еще шаг.

Сверху, с края воронки, посыпались комья земли, барабаня по искореженной обшивке.

Тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать угрозу. Я рухнул в жидкую, маслянистую грязь, перекатился и вжался спиной в холодный металл крыла. Сердце колотилось о больные ребра, отдаваясь гулом в ушах, но дыхание я задержал инстинктивно. Глухой, тяжелый топот сапог наверху заставил замереть.

Осторожно, стараясь не задеть торчащую из земли арматуру, я сдвинулся к краю своего укрытия. Металл обшивки был покрыт копотью и глубокими царапинами. Через небольшую щель, образовавшуюся при ударе о грунт, открывался вид на гребень воронки.

Трое.

Они стояли на самом краю, черные, рваные силуэты на фоне воспаленного, багрового неба Кадии. Ветер трепал лохмотья их одежды, раздувая полы длинных плащей, сшитых из украденной униформы и кусков брезента. Грязные, сгорбленные фигуры. Падальщики. Те, кто приходит, когда битва стихает, чтобы добить раненых и обобрать мертвых.

Тот, что стоял посередине, держал автоган — громоздкую, ржавую конструкцию с барабанным магазином. Ствол оружия был обмотан грязными бинтами, с приклада свисали какие-то костяные амулеты — возможно, фаланги пальцев. Хаоситы любили украшать свое оружие смертью. Этот ублюдок явно считал себя вожаком. На голове у него красовался треснутый шлем СПО с содранной аквилой, а на груди висела самодельная кираса, вырезанная из дорожного знака. Дуло его автогана гуляло из стороны в сторону, выписывая восьмерки. Опасен. Даже если он стреляет вслепую, плотность огня на такой дистанции не оставит мне шансов.

Двое других сжимали тесаки. Грубые самодельные клинки, вырезанные из рессор или обшивки подбитой техники. Зубья на лезвиях предназначались для того, чтобы рвать плоть в лохмотья и с хрустом дробить кости. На поясах у них болтались трофеи — шлемы гвардейцев, фляги, какие-то мешочки, покрытые бурыми пятнами. Один из мечников был неестественно тощим, его руки казались слишком длинными для человеческого тела, свисая почти до колен. Мутации уже видимо начали свою работу.

Голоса доносились отчетливо. Ветер, гуляющий по пустошам, нес их слова прямо ко мне, вглубь воронки. Речь была грубой, искаженной гортанными звуками — низкий готик, смешанный с лагерным жаргоном и проклятиями.

— Сдох он, говорю тебе, — прохрипел тощий мечник, сплевывая вниз. Сгусток слюны шлепнулся на обшивку "Валькирии" в метре от моей головы. Звук показался оглушительным в напряженной тишине. — Кривой наш всегда лезет куда не просят. Нашел свою смерть, и демоны с ним.

— А если там жратва? — Стрелок нервничал. Он переминался с ноги на ногу, тяжелые ботинки с металлическими набойками крошили сухую землю края. Мелкие камни сыпались вниз, стуча по корпусу сбитого корабля. — Или оружие? Гракх жадный ублюдок. Залез и молчит.

— Может, его завалило, — предположил второй мечник, почесывая грязную шею тупой стороной тесака. — Или дух машины сожрал. Я туда не полезу. Там темно.

— Эй, Гракх! — гаркнул стрелок в дыру корпуса, зияющую в десяти метрах от меня. — Вылезай, гнида! Мы знаем, что ты там!

Тишина в ответ. Только скрип остывающего металла и далекий, ритмичный гул артиллерии, похожий на удары гигантского сердца.

Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Нужно считать. Оценить обстановку.

Расстояние — метров сорок. Угол неудобный, придется стрелять снизу вверх. Свет падает им в спину, их лица скрыты в тени, а меня будет видно как на ладони, стоит только высунуться из-за крыла.

Леонид, тот парень, что попал в мое сознание, что раньше в своей жизни сидел лишь в офис, хотел вжаться в грязь, стать невидимым, переждать. Пусть уйдут. Пусть решат, что здесь нечем поживиться. Но Корвус… Корвус, точнее я, думал иначе.

Приоритет цели, — голос в голове прозвучал сухо, без эмоций. Это говорила не моя паника. Это говорил комиссар. Тот, кого вбивали в меня годами муштры в Схоле Прогениум. — Стрелок. Дистанция убойная. Автоган подавит тебя огнем, пока остальные сблизятся для рукопашной. Убрать стрелка — остальные запаникуют или побегут в атаку без прикрытия.

Логика была безупречной. Холодной, как сталь лазгана в моих руках.

Я подтянул оружие ближе. Приклад уперся в плечо, знакомая тяжесть немного успокоила дрожь в руках. Я вновь скосил глаза на индикатор заряда — все ещё зеленый огонек едва теплился в пазу приклада. Батарея в норме. Линза фокусировки чистая. Хорошо что это оружие создано, чтобы работать в аду, и сейчас мы были именно там. Вес винтовки ощущался как продолжение руки. Единственная вещь в этом перевернутом мире, которая подчинялась правилам. Нажми спуск — получишь луч.

Но точность… На сорока метрах, с рук, вверх по склону, когда сердце колотится как безумное — шансы пятьдесят на пятьдесят. Промахнусь первым выстрелом — и они зальют воронку свинцом, прежде чем я успею скорректировать огонь.

Нужно идти в упор.

Глаза обшарили пространство рядом. Стойка шасси. Гидравлический поршень, вырванный "с мясом" при падении, торчал из земли в полуметре от крыла. Идеально.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, начал смещаться. Грязь чавкала под локтями, но звук тонул в шуме ветра. Главное — не задеть металл стволом. Любой стук выдаст меня мгновенно. Холодная жижа пропитывала шинель, добираясь до кожи, но я игнорировал дискомфорт. Сейчас существовала только геометрия боя. Углы, векторы, скорость.

— Я не полезу, — заявил тощий, делая шаг назад от края. — Пусть Гракх сам выбирается. Мне моя шкура дороже.

— Ты пойдешь, если я скажу, — огрызнулся стрелок, резко поворачиваясь к нему. Дуло автогана качнулось в сторону товарища. — Или я прострелю тебе колено, и мы оставим тебя здесь. Будешь ползти до самого лагеря.

Они начали спорить. Их внимание рассеялось. Они смотрели друг на друга, а не в воронку.

Я воспользовался моментом. Рывок — и я у стойки. Цевье лазгана легло на маслянистый металл поршня. Холод стали обжег ладонь через тонкую ткань перчатки, но рука зафиксировалась жестко. Теперь ствол смотрел точно на гребень.

Теперь прицел.

Мушка плясала перед глазами. Адреналин все еще бурлил в крови, заставляя мышцы подергиваться. Картинка в прицеле дрожала.

Дыши, — скомандовал внутренний голос. — Контроль. Дисциплина. Ты — офицер Имперской Гвардии, а не крыса в штабе. Уйми дрожь.

Вдох. Глубокий, до боли в ушибленных ребрах. Воздух здесь был тяжелым, горьким от пепла и гари, с металлическим привкусом крови на языке.

Выдох. Медленный, плавный, выпуская напряжение вместе с воздухом.

Пауза.

Мой обзор сузился до крошечной прорези целика и мушки. Все лишнее исчезло. Исчезла горящая Кадия на горизонте, исчезла боль в теле, исчез страх смерти. Осталась только цель. Маленькая фигурка наверху.

Стрелок на гребне что-то буркнул товарищам и снова сделал шаг к краю, вглядываясь в темноту разбитого десантного отсека. Он искал своего пропавшего друга, не подозревая, что тот уже мертв. Он повернулся ко мне боком, открывая профиль.

Грязная куртка распахнулась от порыва ветра. Под ней — серая рубаха, пропитанная потом и грязью. Никакой брони. Грудная клетка двигалась при дыхании. Я видел, как его палец пляшет на спусковой скобе автогана, готовый нажать в любую секунду. Видел желтые зубы, обнаженные в оскале. Видел пульсирующую жилку на шее.

Указательный палец правой руки лег на спусковой крючок лазгана. Подушечка пальца ощутила гладкий металл. Я плавно выбрал свободный ход. Пружина подалась с едва заметным, маслянистым сопротивлением.

Ждать, — шепнул Корвус. — Наверняка. Один выстрел — один труп.

Стрелок наклонился чуть ниже, пытаясь рассмотреть что-то внизу, щурясь от пыли. Его силуэт застыл на долю секунды в идеальной позиции.

Время словно загустело. Я стал частью оружия, частью этой проклятой земли.

Жмак.

Лазган рявкнул, выплюнув короткий, злой сгусток концентрированной энергии. Приклад толкнул в плечо — жестко, требовательно, возвращая ощущение реальности. Внизу, у края воронки, фигура с автоганом дернулась, словно марионетка, которой разом перерезали все нити. Луч прожег грудную пластину, превращая легкие и сердце в перегретый пар. Стрелок рухнул на спину, даже не успев вскрикнуть. Его оружие с лязгом ударилось о камни, поднимая облачко пыли.

Один готов.

Двое оставшихся замерли. На долю секунды. Их мозги, отравленные варп-пылью и дешевым алкоголем, переваривали изменение тактической обстановки. Потом — рык. Не человеческий, звериный. Они не побежали в укрытие. Они ринулись ко мне по склону, сокращая дистанцию в один яростный, самоубийственный бросок.

Тесаки взлетели над головами. Ржавый металл ловил багровые отсветы горящего неба.

— Кровь! — заорал один, перепрыгивая через обломок крыла «Валькирии». Его голос срывался на визг. — Черепа для Трона!

Дистанция сокращалась пугающе быстро. Тридцать метров. Двадцать пять. Неровный склон воронки играл им на руку — они скользили, прыгали, двигались хаотично, как бешеные псы.

Я сместил ствол влево, пытаясь поймать в прицел бегущего первым. Палец снова выбрал свободный ход спуска. Выстрел.

Красный росчерк ударил в землю в полуметре от сапога культиста. Глина вскипела, брызнув расплавленным шлаком. Мимо. Руки дрогнули — сказывалась контузия и адреналиновый шторм.

Спокойно, — голос Корвуса в голове прозвучал как удар хлыста. — Дыши. Веди цель. Бей на упреждение.

Вдох. Я вновь взял фокус на мушку прицела и грязной фигуры, несущейся на меня. Культист споткнулся о кусок арматуры, торчащий из земли, на мгновение потеряв темп. Этого хватило.

Я плавно дожал спуск.

Следующий луч ударил ему в бедро. Ткань штанов и плоть под ней вспыхнули. Нога подогнулась под неестественным углом, кость не выдержала термического удара. Он покатился кубарем, воя от боли, оставляя за собой дымящийся след на сырой земле.

Но третий был уже близко. Слишком близко.

Пять метров. Четыре.

Я видел гнилые зубы за прорезью кожаной маски. Видел безумие в налитых кровью глазах. Он замахнулся огромным тесаком, похожим на мясницкий топор, готовый разрубить меня от плеча до пояса. На его груди болтались какие-то амулеты из костей и гильз, звеня при каждом шаге.

— За Тзинча! — брызгая слюной, прохрипел он.

Времени на прицеливание не осталось. Стрельба от бедра. Инстинкт, вбитый годами муштры в Схоле и закрепленный уличными драками в подульях, сработал быстрее мысли. Я просто направил ствол в центр массы.

Лазган плюнул смертью почти в упор.

Луч вошел в живот, чуть выше пряжки ремня, пробивая кустарную броню из сплющенных консервных банок. Мягкие ткани не могли остановить мегаджоули энергии. Внутренности мгновенно спеклись. Культист захлебнулся собственным криком, перешедшим в булькающий хрип.

Инерция еще тащила его вперед, но ноги уже отказали. Он рухнул лицом в грязь у моих ног, проехав по инерции еще полметра. Тесак выпал из ослабевших пальцев, звякнув о корпус моего лазгана.

Я сделал шаг назад, держа ствол направленным на упавшее тело. Он дернулся пару раз и затих. От дыры в животе поднимался сизый дымок, смешиваясь с холодным воздухом Кадии. Горло обожгло едкой гарью паленого мяса.

Тишина вернулась, нарушаемая лишь далекой канонадой и хрипами раненого на склоне.

Тот, которому я прострелил ногу, был еще жив. И он не собирался сдаваться. Культист пытался ползти вверх по склону, волоча за собой искалеченную конечность. Он был живучим, как таракан в ядерном реакторе. Его левая рука лихорадочно шарила по поясу, вытягивая длинный зазубренный нож.

Я спустился к нему. Сапоги скользили по жирной, перемешанной с пеплом земле. Лазган смотрел вниз. Батарея была теплой, грела ладонь сквозь перчатку. Индикатор на боковой панели показывал расход трех зарядов. Приемлемо, но не идеально.

Культист перевернулся на спину, скалясь от боли и ненависти. Нож дрожал в его руке. Он что-то шипел на своем варварском наречии, пытаясь приподняться на локте.

— Сдохни… лоялистская… тварь…

Я навел ствол ему в лоб. Палец лег на спуск.

Стоп, — скомандовал внутренний голос. — Батарея не бесконечна. Мы отрезаны. Снабжения нет. Каждый выстрел — это секунда твоей жизни в будущем.

Он был прав. Тратить заряд на добивание обездвиженного врага — непозволительная роскошь. В условиях изоляции ресурсы важнее милосердия или брезгливости.

Я опустил ствол. Культист, решив, что я замешкался, попытался сделать выпад ножом. Жалкая, обреченная попытка.

Я наступил ему на запястье правой ногой, всем весом вдавливая руку с оружием в щебень. Его кости хрустнули сухо, как сухие ветки. Нож выпал из разжавшихся пальцев. Враг завыл, но звук оборвался, когда мой второй сапог — тяжелый, подбитый имперским железом — опустился ему на горло.

Давление.

Он хрипел, царапал мой сапог свободной рукой, пытаясь ослабить хватку. Ногти скребли по коже, оставляя грязные полосы. Я смотрел ему в глаза. В них не было страха, только фанатичная злоба, которая медленно угасала вместе с кислородом.

Хрящи гортани сопротивлялись недолго. Резкий, влажный хруст поставил точку.

Взгляд культиста остекленел, выпученные глаза уставились в багровое небо, которое он так и не смог призвать на помощь. Тело дернулось в последний раз, выгнулось дугой и обмякло, превращаясь в груду бесполезной органики.

Я убрал ногу. На черной коже сапога осталась кровь и грязь.

Вокруг снова стало тихо. Только ветер свистел в дырах обшивки разбитой «Валькирии» за спиной, да где-то очень далеко ухали тяжелые орудия, перемалывая горизонт.

Я стоял над трупами, чувствуя, как бешено колотится сердце. Дыхание вырывалось паром. Руки все еще подрагивали, но это был лишь отходняк. Тело требовало действия, требовало бежать или драться дальше, но разум уже брал верх.

Три цели. Три трупа. Я жив.

Корвус внутри довольно кивнул. Первый урок усвоен. Здесь нет места колебаниям. Здесь нет места жалости. Есть только эффективность.

Я провел ладонью по ствольной коробке лазгана, стирая пыль. Оружие не подвело. Дух Машины был благосклонен, или, может быть, старая добрая имперская сталь делала свое дело без лишних молитв.

Теперь нужно было двигаться дальше. Оставаться на открытом месте рядом с трупами — верный способ присоединиться к ним.

Сапоги скользили по жирной, перемешанной с пеплом глине. Каждый шаг вверх по склону воронки давался с трудом, словно сама планета пыталась утянуть меня обратно, в могилу из искореженного металла. Тяжелая офицерская шинель, которую я снял с переборки, теперь казалась свинцовой. Полы били по ногам, путаясь в арматуре, торчащей из земли.

Дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Легкие жгло. Воздух здесь был другим — не спертым, как внутри десантного отсека, а горячим, сухим и полным песка.

Я добрался до гребня и упал на колени, используя приклад лазгана как опору. Ветер тут же ударил в лицо, бросив горсть горячей крошки в глаза. Я моргнул, смахивая слезы, и посмотрел вперед.

Мир горел.

Это не было поэтическим преувеличением. Весь горизонт, насколько хватало глаз, был затянут багровой пеленой. Небо над Кадией напоминало воспаленную рану, пульсирующую в такт далеким вспышкам орбитальных ударов. Облака, тяжелые и черные от копоти, висели низко, цепляясь брюхами за шпили ульев.

Каср-Тирок умирал.

Город-крепость, который должен был стоять вечно, превратился в скелет. Огромные жилые блоки, некогда вмещавшие миллионы душ, теперь торчали из дыма, как гнилые зубы. Некоторые сектора уже обрушились, превратившись в горы щебня, другие пылали так ярко, что на них больно было смотреть даже с такого расстояния. Черные столбы дыма поднимались вертикально вверх, подпирая небесный свод.

Справа, за чертой города, двигались горы.

Сначала показалось, что это обман зрения, галлюцинация воспаленного мозга. Но потом земля под коленями дрогнула. Ритмично. Тяжело.

Титаны Хаоса.

Их силуэты были огромны, гротескны, увешаны знаменами из человеческой кожи и цепями, толщиной с ствол танка. Они шли медленно, с неотвратимостью ледника. Пустотные щиты вокруг их корпусов мерцали грязно-фиолетовым светом, поглощая отчаянный огонь имперской артиллерии. Вспышки разрывов на их броне выглядели как искры от костра, не причиняя вреда. Один из гигантов поднял орудие — ствол размером с грузовой поезд — и дал залп. Луч плазмы, ослепительно белый, прочертил воздух и ударил куда-то в центр руин. Спустя секунду докатился звук — низкий, утробный рев, от которого заныли зубы.

— Но Кадия стоит, — прошептал голос в моей голове.

Корвус. Он смотрел на это безумие и видел горнило, призванное испытать крепость его веры. Его ментальная проекция стояла рядом, выпрямившись во весь рост, рука на эфесе несуществующего силового меча.

Я сплюнул на землю вязкую, темную слюну. В горле першило от гари.

— Кадия догорает, товарищ комиссар, — ответил я вслух, и мой голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Посмотри на это. Здесь нечего защищать. Здесь можно только продать жизнь подороже.

Корвус молчал, но я ощущал его несогласие. Для него отступление было ересью. Для меня — тактическим маневром.

Слева, метрах в пятистах, земля была изрыта траншеями. Ломаные линии окопов тянулись через серую пустошь, как шрамы. Оттуда доносились редкие хлопки лазганов и глухое уханье тяжелых болтеров. Кто-то еще сражался. Кто-то еще держал линию.

— Идем строить свою армию, — сказал я, поправляя фуражку. Козырек отбрасывал тень на глаза, скрывая страх, который все еще бился где-то в желудке. — Если там есть живые, значит, есть и ресурсы.

Я начал подниматься, опираясь на лазган, когда воздух вдруг изменился.

Давление упало. Волосы на затылке встали дыбом. Звук пришел мгновением позже — тонкий, пронзительный свист, нарастающий с каждой долей секунды. Как будто кто-то разрывал ткань реальности гигантскими ножницами.

Артиллерия.

Мысли исчезли. Остались только рефлексы, вбитые годами муштры и уличных драк. Тело само бросилось вперед и вниз, в спасительную яму воронки, из которой я только что выбрался.

Удар был такой силы, что показалось, будто планета раскололась пополам.

Мир перевернулся. Земля вздыбилась стеной. Меня подбросило, ударило о что-то твердое, а затем накрыло тяжелой, удушливой волной.

Темнота.

Тишина. Абсолютная, ватная тишина.

Я попытался вдохнуть, но рот был забит землей. Нос тоже. Грудь сдавило так, что ребра затрещали. Паника, холодная и липкая, попыталась захватить разум. Похоронен заживо. Сдохну здесь, как червь.

Нет.

Корвус включился мгновенно. Двигайся. Пока кровь горячая. Двигайся!

Пальцы левой руки нащупали пустоту. Я начал грести. Яростно, исступленно, раздирая ногти о камни и железки. Земля осыпалась, забивалась за шиворот, но слой был неглубоким. Снаряд лег рядом, но не прямо в воронку. Меня просто засыпало выбросом грунта.

Рывок. Еще один.

Рука пробила поверхность. Холодный воздух коснулся кожи. Я рванулся всем телом, извиваясь ужом, и вытолкнул голову наружу.

Первый вдох был мучительным. Кашель вывернул меня наизнанку, выплевывая комья грязи и слюны. Я лежал на боку, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В ушах звенело — тонкий, противный писк на грани ультразвука. Больше ничего. Ни взрывов, ни ветра, ни шагов Титанов. Контузия.

Я провел рукой по лицу, стирая грязь с глаз. Кровь текла из носа, теплая и соленая. Я вытер её рукавом шинели.

Нужно встать.

Если останусь лежать — следующий снаряд добьет. Артиллеристы Хаоса редко ограничиваются одним выстрелом. Они любят перепахивать квадраты до состояния лунного ландшафта.

Я уперся руками в зыбкую почву. Ноги дрожали, колени подгибались, но я заставил себя выпрямиться. Сначала на четвереньки. Потом на одно колено.

Лазган. Где лазган?

Пальцы лихорадочно шарили по грязи. Вот он. Ремень зацепился за обломок крыла "Валькирии". Я дернул оружие на себя. Приклад был в царапинах, ствол забит землей. Плохо. Стрелять нельзя, пока не почищу. Но сейчас не до чистки.

Я встал в полный рост, шатаясь, как пьяный матрос в порту. Голова кружилась, перед глазами плясали черные мушки. Панорама горящего города теперь казалась размытым пятном акварели, которую кто-то плеснул водой.

Слух возвращался медленно, рывками. Сначала низкие частоты — вибрация земли. Потом гул ветра. И наконец — треск лазерных разрядов со стороны траншей.

Они были там. Пятьсот метров. Пятьсот метров по открытому пространству, под прицелом артиллерии и снайперов.

— Вперед, — скомандовал я сам себе. Голоса я не услышал, только почувствовал вибрацию в горле.

Я сделал первый шаг. Сапог утонул в рыхлой земле воронки. Второй шаг.

Корвус молчал. Он сделал свое дело — заставил меня встать. Теперь работала уличная крыса Леонид. Выживать. Двигаться. Не быть мишенью.

Я ссутулился, стараясь казаться меньше, и побрел к траншеям. Шинель развевалась на ветру, фуражка была надвинута на глаза. В одной руке я сжимал бесполезный пока лазган, другая придерживала на поясе трофейный пистолет.

За спиной догорали остатки моего транспорта и трупы тех, кто пытался меня убить. Впереди ждала война. Обычная работа.

Кадия могла гореть сколько угодно. Но пока я дышу, я буду грызть глотки врагам Императора. Или хотя бы тем, кто попытается отобрать у меня паек.

Я шел к своим. Надеясь, что они действительно "свои", а не очередная банда мародеров в форме Гвардии. Впрочем, у меня был лазган и офицерская форма. Разберемся.