Кадийский забой

Глава 9

Гравиплатформа шла тяжело. Антигравы гудели на низкой, болезненной частоте, пытаясь удержать вес трофейного груза над чавкающей жижей траншеи. Мы втискивались в узкий проход участка 7-19, словно пуля в забитый грязью ствол. Стены, укрепленные ржавым профнастилом, давили с обеих сторон. Металлический борт платформы с визгом прошелся по выступающей балке, высекая сноп искр.

— Осторожнее, — процедил я сквозь зубы. — Если опрокинем груз в это дерьмо, я заставлю вас вылизывать каждую банку.

Мы вышли к расширению траншеи — нашему импровизированному плацу перед блиндажами. Здесь было чуть суше, если считать сухой ту жижу, что лезла в ботинки с тягучей ленцой.

Тени отделились от глиняных стен.

Сначала одна пара глаз — желтых, с вертикальным зрачком, светящихся в полумраке. Потом еще одна. Десяток. Тридцать. Вся рота была здесь. Они не спали. Слух фелинидов уловил гул двигателя за километры. Они вылезали из ниш, из-под прогнившего брезента, из нор, вырытых в боковых ответвлениях.

Шерсть у многих была вздыблена, уши прижаты к черепу. В их неподвижности сквозило мучительное, натянутое до предела ожидание. Они смотрели не на меня. И даже не на М'рру. Тридцать с лишним пар хищных глаз были прикованы к зеленым ящикам с имперской аквилой, громоздящимся на платформе.

Тишина звенела, натянутая как струна. Слышно было только тяжелое дыхание Брута и гудение приводов платформы.

Голод — штука простая. Он выбивает из головы устав быстрее, чем допрос в Инквизиции. Один из бойцов, молодой, с рыжеватой шерстью, не выдержал. Он сделал шаг вперед, когти непроизвольно вышли из подушечек пальцев, царапнув воздух. За ним качнулись остальные. Стая почуяла добычу.

— Строй! — голос М'рры хлестнул по ушам, как выстрел лазгана.

Из ее глотки вырвался тяжелый горловой рык. У обычного обывателя от такого звука штаны намокают мгновенно.

Фелиниды замерли. Инстинкты боролись с дисциплиной. Животное начало требовало рвать ящики, набивать желудки, пока не отняли. Солдатское начало, вбитое годами муштры и страха, требовало подчинения. М'рра положила ладонь на рукоять лазгана. Не достала, но намек поняли все.

Строй выровнялся. Мгновенно. Хаотичная толпа голодных мутантов превратилась в подразделение. Кривое, грязное, одетое в лохмотья, но подразделение.

Я взобрался на платформу. Железо под сапогами гудело. Сверху они казались еще более жалкими. Их униформа представляла собой лоскутное одеяло из украденного, найденного на трупах и самодельного тряпья. У кого-то вместо бушлата — кусок шинели, подвязанный проволокой. У кого-то на ногах — обмотки из мешковины, пропитанные грязью и кровью.

Они ждали.

— Вольно, — сказал я. Не громко. В этом каменном мешке эхо разносит даже шепот, если умеешь говорить правильно.

Уши фелинидов дернулись в мою сторону.

— Вы — мертвы, — я смотрел поверх их ушей. — Муниторум списал вас в утиль. Вы — мясо, которое должно сгнить здесь, чтобы сэкономить пару кредитов на патронах для расстрельной команды.

Тишина стала тяжелой. Слова падали в тишину, как пустые магазины.

— Вы выживали как крысы. Воровали, чтобы не сдохнуть с голоду. Дрались за объедки.

Я сделал паузу, позволяя словам впитаться. Кто-то в задних рядах глухо зарычал, но тут же умолк.

— Но крысы не держат оборону, — жестко отрезал я. — Крысы бегут, когда корабль тонет. А вы все еще здесь.

Я наклонился и положил ладонь на крышку ближайшего ящика. Холодный металл приятно холодил кожу. Замки были тугими, но поддались с сухим щелчком.

— Сегодня мы перестаем быть призраками. Сегодня мы перестаем быть падальщиками. С этого момента вы снова солдаты Империума. И вы будете выглядеть как солдаты.

Я рывком откинул крышку.

Внутри рядами лежали ботинки. Черная кожа, запах резины и заводской смазки. Этот аромат перебивал вонь траншеи лучше любого парфюма.

Новые стандартные пехотные ботинки. Усиленная подошва, прошитые швы, вставки из пластали. Сокровище, которое на черном рынке Каср-Тирока стоило бы жизни трех таких, как они.

По рядам прошел звук. В нем не слышалось ликования, только тяжелое, сорванное усилие. Единый, судорожный выдох сорока глоток. Словно кто-то ударил их под дых.

Один из бойцов в первом ряду — тот самый, с серыми пятнами на шкуре — всхлипнул. Звук был жалким, детским. Он пялился на обувь так, будто увидел живого Императора. Гниль. Окопная стопа. Он знал, что это такое — когда пальцы чернеют и отваливаются.

Я достал одну пару. Тяжелые, надежные. Поднял их высоко, чтобы видели все.

— Это инструмент, — я прибавил в голос металла. — Как лазган. Без ног вы не солдаты, а мишени. А мишени долго не живут.

М'рра подошла ближе, доставая блокнот. Она знала, что делать. Без лишних слов, без суеты.

— По одному, — скомандовал я, спрыгивая с платформы в грязь, держа ботинки в руках. — Подходите.

Строй качнулся, но не рассыпался. Дисциплина держалась на тонкой нити моего голоса и авторитета М'рры, но она держалась. Первый боец, хромая, вышел вперед.

Боец остановился в двух шагах от меня. Его звали Крат — имя значилось в списках, которые М'рра передала мне утром. Худой, с впалой грудью и шерстью цвета грязного пепла. Он дрожал, и дело было не только в пронизывающем ветре с пустошей. Страх исходил от него волнами. Для них офицер с чем-то в руках обычно означал расстрел или наказание.

— Снимай, — тихо приказал я, кивнув на его ноги.

Крат замешкался, переминаясь с ноги на ногу, но ослушаться не посмел. Он опустился прямо в холодную жижу, не обращая внимания на влагу, пропитывающую штаны. Когтистые пальцы неловко дергали узлы на грязных тряпках, заменявших ему обувь.

Слой за слоем на дно траншеи падали куски ветоши, пропитанные сукровицей и глиной. Когда он снял последний слой, М'рра рядом тихо зашипела сквозь зубы.

Зрелище было скверным. Кожа на ступнях приобрела синюшный оттенок, местами слезла, обнажая воспаленное мясо. Между пальцами виднелись язвы — верный признак траншейной стопы. Еще неделя в таком состоянии, и ампутация стала бы единственным выходом. Если бы у нас был хирург. А так — гангрена и яма с известью.

Я не отвернулся. Лицо осталось каменным. Видел и хуже.

— Держи, — я протянул ему банку с густой желтой мазью, которую выудил из медицинского комплекта в ящике. — Мажь. Гуще. Особенно между пальцами.

Крат замер, глядя на банку как на неразорвавшуюся гранату. В его короткой жизни комиссары обычно только нажимали на спуск.

— Выполнять, — я хлестнул голосом, как кнутом.

Он зачерпнул мазь и начал втирать в мясо. Морщился, но терпел. Я сунул ему носки. Стандартный гвардейский образец, усиленная подошва, кожа, способная выдержать кислотный дождь.

— Примерь.

Он натянул носки, осторожно всунул ноги в жесткие голенища. Зашнуровал. Встал.

Крат сделал пробный шаг. Он перенес вес тела, ожидая привычной боли от камней и холода, но ничего не почувствовал. Только жесткую фиксацию голеностопа и сухое тепло.

— Жмёт? — спросил я, присев на корточки, чтобы проверить носок ботинка. Нажал большим пальцем. — Пальцы упираются?

— Н-нет… — голос его сорвался на хрип. — Идеально, командир.

— Хорошо. Следующий.

М'рра сделала пометку в блокноте. Её желтые глаза неотрывно следили за моими руками. Она запоминала каждое движение.

Очередь двигалась медленно. Я не просто кидал им обувь, как кости собакам. Я подбирал. Одному пришлось дать на размер больше из-за опухоли. Другому — затянуть шнуровку туже, потому что голень была слишком тонкой.

Гной, старые шрамы, грибок — траншея жрала их заживо. Я раздавал мазь и ботинки, пока перчатки не стали скользкими от сукровицы.

— Размер сорок три. Широкая стопа, — констатировал я, осматривая лапу крупного бойца с рваным ухом. — Держи эти. Разносишь за два дня.

Боец кивнул, вцепившись в ботинки мертвой хваткой.

В середине строя стоял совсем молодой парень. Шерсть у него была пятнистая, глаза огромные, полные влаги. Он трясся крупной дрожью. Когда подошла его очередь, он едва смог развязать свои обмотки.

Я молча помог ему. Протянул сапоги. Он надел их, встал и замер.

Парень затрясся. Из горла вырвался какой-то скулеж, по морде потекли слезы. Зрелище было паршивое. Первый раз, когда кто-то позаботился о том, чтобы он не сгнил заживо.

Строй притих. Тишина стала вязкой, тяжелой. Бойцы смотрели на плачущего товарища, потом на меня. В их глазах читалось непонимание. Жестокость они понимали. Равнодушие — тоже. Забота была для них чужеродным понятием, пугающим…

Я шагнул к парню. Он инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара за проявление слабости.

Моя ладонь тяжело легла на его плечо. Я сжал пальцы, чувствуя под шинелью худые кости.

— Отставить сырость, — произнес я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Носи. Береги их. Обувь — это твое оружие. Без ног ты не сможешь дойти до врага.

Он шмыгнул носом, торопливо вытирая слезы тыльной стороной ладони.

— Да… да, командир. Спасибо.

— Встать в строй.

Он выпрямился, расправил плечи. В его взгляде появилось что-то новое. Не страх. И не просто благодарность.

Леонид внутри меня попробовал возмутиться заметил: «Ты дешево купил их, Лео. Пара кусков кожи и банка мази за верность до гроба. Нельзя так с разумными!»

Корвус ответил жестко, перекрывая шепот совести: «Всего лишь рутинное техобслуживание. Ты смазываешь затвор лазгана, чтобы он не заклинил. Ты обуваешь солдата, чтобы он мог маршировать. Здесь нет места сентиментальности. Только эффективность».

М'рра перестала писать. Она смотрела на меня так, будто я внезапно отрастил вторую голову. Или хвост. Видимо, комиссары в её представлении не должны копаться в чужом гное.

— Следующий, — мой голос остался твердым. — Живее. У нас еще половина роты босиком.

Очередь двигалась, но теперь быстрее. Фелиниды подходили, называли размер — или просто показывали на свои истертые, замотанные тряпками лапы — и получали коробку. Никаких «спасибо», никаких поклонов. Только короткие кивки и блеск глаз в полумраке. Это был обмен. Я давал им средства выживания, они платили готовностью убивать по моему приказу. Честная сделка.

Гравиплатформа висела в полуметре над жидкой грязью, тихо гудя. Векс копошилась у панели, поминая Омниссию словами, за которые в других местах разбирают на запчасти.

Идиллию нарушил скрежет металла.

Дверь офицерского блиндажа — кусок ржавого профнастила на петлях из проволоки — распахнулась с грохотом. На пороге возник Варг. Человек, которого Империум списал сюда так же, но который до сих пор отказывался это признать.

Он выглядел… неуместно. Мундир, хоть и заляпанный глиной, был застегнут на все пуговицы. На поясе висела кобура с лазпистолетом, который он, вероятно, чистил чаще, чем собственные зубы. Варг ввалился в проход, брезгливо морщась от хлюпанья под ногами.

Его взгляд сразу нашел ящики.

Глаза лейтенанта, водянистые и вечно бегающие, расширились. Он увидел маркировку Муниторума. Увидел новые ботинки в руках бойцов. Увидел вскрытый ящик с рационами класса «А» — теми, где вместо прессованного крахмала было настоящее консервированное мясо.

Варг двинулся к нам. Он шел с хозяйской ленцой инспектора на бойне, оценивающего качество мяса. Расталкивал фелинидов плечами. Те глухо рычали, отступая, но строй не ломали. Инстинкт подчинения имперской форме сидел в них глубоко, вбитый кнутами надсмотрщиков еще в учебных лагерях.

— Корвус! — голос Варга сорвался на визг. — Я вижу, ты времени не терял.

Он подошел к платформе вплотную, игнорируя М'рру, стоявшую у меня за плечом. Для него она была пустотой. Декорацией.

— Офицерский паёк! — заявил он, протягивая руку к ящику с консервами. Пальцы у него дрожали — от жадности или от ломки, я не знал. Все затихло. Сорок пар глаз уставились на лейтенанта. Сорок пар глаз уставились на Варга. В темноте они светились — желтым, зеленым, янтарным. Зрачки сузились в вертикальные щели.

Я не шелохнулся. Просто положил руку на крышку ящика, к которому тянулся Варг.

— Тебе полагается лопата, — сказал я. Тихо. Так, чтобы услышали только он и те, кто стоял рядом.

Варг застыл. Его рука зависла в воздухе.

— Что ты сказал?

— Лопата, — повторил я, глядя ему прямо в переносицу. — Бери рацион, как все. Одну порцию.

Лицо лейтенанта пошло красными пятнами. Жилка на виске вздулась.

— Ты забываешься, комиссар, — прошипел он, брызгая слюной. — Я офицер Имперской Гвардии! У меня есть права! Я не буду жрать помои наравне с этими… — он махнул рукой в сторону строя, не глядя на них, — …с этими животными.

М'рра напряглась. Брут в тени выдал низкое, камнедробильное ворчание.

— Эти животные держат фронт, пока ты полируешь пряжку в блиндаже, — мой голос стал холоднее ветра с пустошей. — Устав гласит, что офицер ест последним. Офицер роет вместе с ротой. Или ты хочешь объяснить им, почему твой желудок важнее их жизней?

Я убрал руку с ящика и сделал приглашающий жест в сторону фелинидов.

Варг оглянулся.

И только сейчас он действительно их увидел.

Не строй подчиненных. Не расходный материал. Он увидел стаю хищников.

Они стояли молча. Никто не поднял оружие. Никто не оскалил клыки. Но воздух вокруг сгустился, став тяжелым, электрическим. Ненависть в воздухе можно было резать ножом. Холодная, злая дрянь.

Они ждали. Ждали одного моего слова. Или одного его неверного движения.

Варг сглотнул. Я видел, как дернулся его кадык. Он понял, что его звание здесь, в этой грязной канаве, не стоит и гильзы от лазгана. Здесь работали другие законы. Законы стаи.

— Я… — его спесь испарилась, оставив только вонь страха. — Буду жаловаться, писать! В штаб сектора. О нарушении субординации. О том, что ты раздаешь имперское имущество мутантам.

— Пиши, — кивнул я. — Бумага в третьем ящике слева. Если найдешь, чем писать. А пока — бери рацион. Один. И уходи. Лопата уже скучает по тебе.

Варг метнул на меня взгляд, полный бессильной злобы. Затем схватил один брикет сухпайка — стандартный серый «кирпич» — и резко развернулся.

Он уходил быстро, почти бежал, спотыкаясь о неровности настила. Спина его была прямой, но это была напряженная прямота человека, который ожидает выстрела в затылок.

Дверь блиндажа захлопнулась за ним, отрезая его от реальности траншеи.

М'рра проводила его взглядом. На ее губах играла тень усмешки — хищной, жестокой.

— Он сломается, — произнесла она. Не вопрос. Констатация факта.

Я взял следующий комплект ботинков и протянул его подошедшему бойцу.

— Или сбежит, — ответил я, не глядя на нее. — Следи за ним. Если он решит дезертировать, я хочу знать об этом до того, как он покинет периметр.

— Будет исполнено, Командир.

Очередь снова пришла в движение. Напряжение спало, но осадок остался. Фелиниды видели, что произошло. Они видели, как я унизил «чистокровного» офицера ради них.

— Следующий, — скомандовал я.

Ящик пустел. Очередь двигалась механически: шаг вперед, протянутые руки, короткий кивок, шаг назад. Гвардейские ботинки — грубая кожа, композитные вставки, тяжелая подошва — исчезали в лапах моих солдат. Для кого-то это была просто обувь. Для тех, кто привык мотать на культи гнилую мешковину, это был пропуск в мир живых.

В конце строя, когда деревянное дно ящика уже проглядывало сквозь остатки соломы, возникла заминка.

Очередной боец не спешил подходить. Он стоял чуть поодаль, словно не решаясь вступить в круг света от химического фонаря. Маленький, даже по меркам фелинидов. Щуплый. Шерсть, когда-то, вероятно, белая, теперь напоминала цветом грязный снег. Серые разводы, пятна мазута, засохшая глина.

— Подходи, — бросил я, не поднимая головы, перебирая оставшиеся пары.

Фигура шагнула вперед. Движения дерганые, как у побитой собаки, ожидающей пинка. Он был ниже остальных на голову. Униформа висела мешком, рукава закатаны в несколько раз, но все равно сползали на когтистые пальцы.

Я выпрямился, держа в руках пару стандартного сорок второго размера. Оценил бойца взглядом. Слишком велики. Он утонет в них, сотрет ноги в кровь на первом же марше.

— Размер? — спросил я.

Боец молчал. Его огромные, желтые с вертикальным зрачком глаза смотрели на меня недвижно. В них застыло запредельное, животное напряжение.

— Я задал вопрос, гвардеец. Размер ноги.

Тишина. Только тяжелое дыхание строя за спиной и далекий гул артиллерии. Он переминался с ноги на ногу, утопая в жиже по щиколотку.