Кожевник из Долины Ветров

Глава 12. Налог на жизнь

Туман у ворот мастерской не спешил таять, удерживаясь у самой земли плотным, влажным саваном. Сквозь его серые клочья я первым делом разглядел две телеги. Одна — массивная под натянутым брезентом, по всему — телега торговца. Вторая выглядела проще и суровее — казенная повозка с железной оковкой по углам, замершая под охраной двоих мужчин в кожаных панцирях и с короткими алебардами.

Стефан рядом со мной глухо рыкнул, инстинктивно перехватывая топорище. Я же почувствовал, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия.

Возле телег суетился невысокий малый в засаленном фартуке. Напрягаясь, он вытягивал из купеческой телеги тугие, перевязанные бечевой рулоны и споро перекидывал их в казенную повозку. Глухой удар свертка о дно телеги отозвался у меня аж в зубах — это была моя кожа. Та самая, которую заказала для меня Марта, и которую я так ждал.

— Эй! — мой голос хлестнул по утренней тишине, как кнут. — Полегче с грузом! Полагаю, это не ваше! — последняя фраза была обращена к людям в кожаных панцирях.

Я прибавил шагу, стараясь не слишком явно припадать на левую ногу. Грузчик замер, утирая пот со лба, и испуганно глянул на человека в добротном суконном кафтане, который до этого момента стоял к нам спиной, изучая какой-то свиток. Человек медленно обернулся. Его лицо, бледное и сухое, выражало ту степень скуки, которая бывает только у чиновников, наделенных правом ломать чужие жизни.

— Ты — Теодор, сын Александра Эйра? — его голос был под стать внешности: сухой и безжизненный.

— Допустим, — я остановился в паре шагов от него, опершись на трость. — А вы, судя по всему, не за сапогами приехали. Кто вы и почему распоряжаетесь моими вещами?

Мужчина аккуратно свернул свиток.

— Имперская канцелярия Ривенхолла, отдел взыскания податей. Пристав Гиллс. Что же касается этой кожи… формально она больше не твоя, кожевник Теодор. Как и эта мастерская, и земля под ней. За этим наделом числится огромная недоимка. Ремесленный сбор, поземельная подать, штрафы… Сумма долга на текущий момент составляет двести золотых имперских крон. Описанное имущество покрывает лишь фиксированный процент долга не зависимо от его оценочной стоимости.

Цифра ударила в уши, как набат. Двести золотых. Кажется, этом мире это была цена небольшого поместья.

— Двести? — я невольно усмехнулся, хотя внутри всё холодело. — У меня есть выбор?

— Условия канцелярии всегда просты, — Гиллс лениво указал на телегу, куда уже сложили мои рулоны. — Ты выплатишь долг в полном объеме.

— А если я откажусь? — спросил я, глядя приставу прямо в глаза.

Гиллс тонко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла.

— Тогда, кожевник Теодор, всё станет значительно прозаичнее. Мы изымаем абсолютно всё имущество в счет частичного погашения. Инструменты, материалы, дом… — он кивнул на стражников. — А ты отправляешься в Ривенхолл. Долговая яма, общественные работы на каменоломнях, пока твои кости не отработают остаток недоимки. Выбор за тобой: либо золото, либо… — вместо окончания фразы он использовал многозначительную ироничную улыбку.

— Отказ от уплаты или бегство только ухудшит твое положение. — продолжил он. — Ты будешь лишен императорской лицензии на работу кожевником, мастерские, рискнувшие принять тебя на работу тайком, будут лишены лицензии соответственно. Выбор есть, но сам понимаешь… — и опять он иронично улыбнулся, не договорив. Похоже, это была его фишка

Внутри меня шел лихорадочный расчет. Момент, когда я хотел соскочить, оставив позади и долги, и деревню, уже не рассматривался как план. Это не был выбор между «отдать или оставить». Это был выкуп собственной свободы. Чертов урод… (я даже не понял, кому было обращено это проклятие: Александру, Теодору или Гиллсу)

Я медленно развязал шнурок на кошельке, руки не дрожали. Я вытащил тяжелую горсть золотых монет.

— Погодите с кандалами, — я подошел к приставу и протянул ему золото. — Здесь семьдесят золотых. Это всё, что у меня есть на данный момент. Прямо из рук торговца, это покроет штрафы и часть недоимки.

Гиллс замер. Вид живого золота, блеснувшего в утреннем свете, подействовал на него магически. Он придирчиво пересчитал монеты, проверяя каждую на зуб, а затем удовлетворенно хмыкнул.

— Семьдесят крон… Что ж, этого достаточно, чтобы я мог оформить рассрочку и отозвать приказ об аресте. На сегодня.

Он жестом приказал грузчику вернуть рулоны на мое крыльцо. Тот, ворча под нос, начал перетаскивать кожу обратно.

— Послушай меня внимательно, кожевник Теодор. У тебя есть ровно месяц. Через тридцать дней я вернусь за оставшимися ста тридцатью кронами. Если денег не будет — никакие шкуры тебя не спасут. Ты пойдешь в кандалах до самой столицы. А сейчас мог бы поехать…) До встречи, кожевник!

Когда стук копыт их лошадей наконец затих в туманной дымке дороги, наступила тяжелая тишина. Стефан смачно плюнул на землю. Он долго молчал, глядя на рулоны кожи, а потом повернулся ко мне.

— Ну и ну, — пробасил он, почесывая затылок. — Семьдесят золотых… Тео, я тебя лет десять знаю, и всё это время думал, что твой предел — выменять пустую бутылку на огрызок сала. А ты, оказывается, вон какие сокровища в кулаке держал. Откуда? И главное — зачем ты их отдал этим крысам? Мы бы их выставили, Ольховая Падь не любит городских, мужики бы с вилами вышли, кабы я кликнул. Один мои сыновья чего стоят.

Удивительно, что Марта не рассказала мужу о деньгах, которые нашла на верстаке. Она сохранила мою тайну от самого близкого, и это было приятно. Хоть кому-то я уже мог доверять. Я посмотрел на свои пустые ладони. Кошелек теперь висел на поясе легкой тряпицей. Внутри осталось всего пять монет.

— Выставили бы, Стефан, — вздохнул я, открывая тяжелую дверь в мастерскую. — А завтра они вернулись бы с десятком всадников и приказом, против которого вилы не помогут. Я не хочу быть беглым преступником в лесах. Я хочу быть Мастером. А за право работать спокойно… иногда приходится платить вот такую цену.

— Сто тридцать золотых за месяц, — плотник нахмурился, заходя следом за мной в пыльное помещение. Его тяжелые шаги отозвались гулом в половицах. — Ты понимаешь, что тебе придется сшить сапоги самому Королю, чтобы собрать такую сумму? Ты хоть раз в жизни такие деньги в руках держал, не считая сегодняшних?

Я подошел к самому крупному рулону — тяжелому чепраку — и осторожно погладил его поверхность. Кожа была великолепной, прохладной и живой на ощупь.

— Король далеко, Стефан, а дочка мельника — близко. Начнем с малого. Подсобишь с рулонами? Одному мне их сейчас в дом не перетаскать, а потом иди отдыхай, ты и так со мной всю ночь по кустам проползал. Я сам тут управлюсь.

Стефан молча подхватил второй рулон, даже не крякнув от натуги. Его мощные предплечья, привычные к работе с тяжелым дубом, легко удерживали груз, за который я бы отдал последние силы.

— Управленец… — беззлобно проворчал он, аккуратно складывая кожу на верстак. — Занесу, конечно. Но ты смотри у меня, Тео. Если ты это затеял просто чтобы пустить пыль в глаза приставу, а сам снова завалишься с бутылкой — я лично тебе эту кожу на спине выдублю. Понял?

— Понял, Стефан. Больше я не пью. Мне теперь… дорого обходится каждый трезвый день.

Я посмотрел на Броню Пегаса над камином. Пыль на ней казалась теперь позолотой, создающей эффект таинственности. С этим артефактом нужно было что-то решать, ибо сейчас он казался мне «Ружьем Бондарчука», которое должно было сыграть какую-то важную роль, но так и осталось манящей декорацией. — Что же ты такое…

Стефан ушел не сразу. Он еще некоторое время возился у печи, проверяя, не забился ли дымоход за время моего «отсутствия», и ворчал что-то о том, что крыша над сенями скоро прикажет долго жить. Его присутствие, тяжелое и надежное, немного заземляло ту лихорадочную дрожь, что колотила меня после встречи с приставом.

— Ладно, Тео, — плотник вытер ладони о штаны и направился к выходу. — Пойду я. Мои там, небось, уже решили, что меня волки схарчили. Да и тебе… — он бросил взгляд на мои подрагивающие пальцы и синяки под глазами. — Тебе бы в зеркало не смотреться, чтобы не помереть от испуга. Ложись-ка ты в люльку. Работник из тебя сейчас, как из козла пахарь. — и еще — подошел он ближе, как гора, которая таки приблизилась к Магомету — я в долгу у тебя — сказал он, провернув на запястье наруч, на котором остались лишь крохотные шрамы от клыков ночного Варга.

— Тебе спасибо, Стефан. — я выдавил подобие улыбки. — Вечером загляну, если ноги держать будут.

Дверь закрылась, и на мастерскую обрушилась тишина. Она была густой, пахнущей пылью и старым деревом, но теперь в нее вплелся новый, острый аромат — запах свежевыделанной кожи.

Я опустился на колченогую табуретку у верстака и закрыл лицо руками. Семьдесят золотых. Моя финансовая подушка безопасности испарилась, оставив после себя лишь привкус меди во рту. Я понимал: Гиллс не шутил. Сто тридцать золотых за тридцать дней — это либо чудо, либо смертный приговор.

«Спокойно, Артур. То есть, Тео. Ты уже умирал один раз. Долговая яма по сравнению с тем небытием — просто плохой отель», — мысленно приказал я себе.

Организм, державшийся на чистом адреналине последние часы, начал сдавать. Нога ныла так, будто в кость вкручивали каленый шуруп. Глаза резало, а мысли путались, превращаясь в липкую кашу. Я понимал, что если сейчас возьмусь за нож, то просто испорчу дорогой материал снова.

Я дотащился до узкой лежанки за перегородкой и рухнул на нее, не снимая сапог. Провалился в сон мгновенно, и это был не сон, а черная, беспросветная пропасть, такая желанная и своеверменная.

--

Проснулся я, когда солнце уже перевалило за зенит, судя по тому, как сместился золотистый квадрат света на полу. Голова была тяжелой, но туман в мыслях рассеялся.

Первым делом — быт. Мастер, от которого несет лесной прелью и застарелым потом, — это не мастер, а недоразумение. Я вытащил из сеней старую деревянную бочки, согрел в котле остатки воды и устроил себе подобие бани. Смывая с себя лесную грязь и пот, я словно сдирал старую кожу. Бриться пришлось своим идельно заточенным шорным ножом работы Хромого Ингвара, матерясь и морщась, но результат того стоил. Из зеркала на меня глядел уже не высохший труп, а изнуренный походом, стрессом и голодом мужчина. Необходимо было поднабрать вес и заняться физической формой, чтобы вернуть телу здоровый человеческий вид. Это звучало особенно нелепо в контексте последних событий

Потом был скудный обед — черствый хлеб и пара вареных яиц — остатки походной снеди, которые Стефан, дай бог ему здоровья, оставил на столе.

Наступило время финансовой ревизии. Я высыпал содержимое кошелька на верстак. Пять золотых — тяжелые, желтые, пахнущие властью и кровью. К ним я добавил то, что удалось выскрести из старых заначек Александра и «захоронений» Тео по углам мастерской: в старой кружке, под половицей у входа и в ящике со списанными иглами.

Итого: 5 золотых и 23 серебряных монеты.

Мой капитал на ближайший месяц. На эти деньги можно было купить много еды, но для ремесленного бизнеса это были копейки.

— Ну что ж, — я провел ладонью по верстаку, смахивая пыль. — Приступим.

Заказ жены мельника. Я развернул привезённую кожу.

Телячья кожа хромового дубления, светло-коричневая, с легким сатиновым блеском. Поверхность — идеальная, без шрамов от укусов слепней или царапин. На ощупь она была как шелк, но при этом чувствовалась скрытая прочность. Для верха детских сапожек — лучше не придумаешь. Для подошвы я выбрал кусок чепрака — толстого, жесткого, такая подошва не сносится и за два сезона.

Я достал старые, испорченные мной сапожки Лины, как образец. Жалкое зрелище: стоптанные пятки, разошедшиеся швы, кожа, ставшая ломкой от неправильного ухода, и начал с лекал. В ремесле кожевника крой — это фундамент. Если при изготовлении коктейльного платья допуск компенсируется эластичностью ткани и меняющимися параметрами модели, то работа с кожей себе такого позволить не может. Ошибка на полсантиметра — и сапог будет либо жать, либо болтаться, убивая походку. Я аккуратно обвел стопу на пергаменте, делая припуски на швы и подкладку.

Когда пришло время кроить, я замер. Нож в руке почему-то казался непривычно тяжелым. Ну что ж, у меня есть читы, не круто, но можно. — Контур!

Объект: телячья кожа

Целосность: 100 %

Состояние: качество выделки «excellent»

Я сконцентрировал ману в руке для компенсации усталости. Запускать ее в материал мне было не нужно, поэтому расхода, как такового, не было, просто перераспределение. Однако почувствовалось небольшое поднывание в области прокола бедра. — Что ж, если где-то прибыло, то где-то обязательно убыло… придется потерпеть.

Контур работал безупречно, я видел структуру материала: где волокна идут плотнее, где кожа чуть тоньше. Нож пошел по материалу не как по мертвой шкуре, а как по маслу. Срез получился идеальным — чистым, без ворса, строго перпендикулярным. Я мысленно отдал поклон мастеру Ингвару

— Теперь союзка, — прошептал я себе под нос.

Шерфование я уже проворачивал на сапогах Марты, но тогда это происходило как в бреду, теперь же я отдыхал … этот метод обработки подходил здесь идеально, чтобы в местах нахлеста деталей не образовывалось грубых бугров, которые натрут нежную детскую ножку. Слой за слоем, стружка за стружкой — я снимал лишнюю толщину, пока край не стал тонким, как папиросная бумага, сохранив при этом прочность в середине.

Работа пошла. Я вошел в состояние транса, знакомое любому настоящему ремесленнику. Новый пробойник ритмично стучал по гранитной плите, оставляя идеально ровный ряд отверстий под будущий шов. Пять отверстий на дюйм — классика для прочной обуви.

Мой любимый момент работы — сборка)

Я заправил вощеную льняную нить. Седельный шов — две иглы идут навстречу друг другу, образуя «восьмерку» внутри кожи. Если одна нить перетрется, шов всё равно не разойдется. Это высший стандарт надежности.

В какой-то момент я почувствовал, как мана начала закручиваться в спираль вокруг шва. Это было странное ощущение — как будто я не просто соединяю детали, а вплетаю армирование в шов. Износостойкость в моем внутреннем «контуре» начала отображаться ярко-зеленым свечением. Это не были просто сапоги, это было изделие, которое могло выдержать марш-бросок через Альпы и остаться целым.

Объект: сапог детский [телячья кожа]

Состояние:

Износостойкость шва: 150 % повышенная- А вот это интересно

— Элегантность в деталях, — пробормотал я, заглаживая урез кожи специальным деревянным сликером.

Я тер край кожи до тех пор, пока от трения воск не расплавился и не запечатал срез, превращая его в гладкий, блестящий пластик. Никакой влаге не пробраться внутрь.

Когда солнце начало клониться к закату, на верстаке стоял первый сапожок. Он был ладным, с высоким подъемом и изящным изгибом голенища. Он пах дегтем, воском и чем-то неуловимым — тем, что дает присутствие маны.

Я взял его в руки. Он был легким, но ощущался невероятно плотным. — Очень неплохр, Артур, — я устало откинулся на спинку табурета. — Если я сделаю второй таким же… и еще штук 100 таких, Гиллс, может, и получит свои деньги. Но сначала Лина должна почувствовать, что такое комфорт ножки. — после этой мысли в голове промелькнуло воспоминание о Софье. На мгновение мир потускнел… но я не мог позволить себе раскисать, не сейчас.

В мастерской было тихо. Только поскрипывала старая кожа на полках, да догорала свеча, отбрасывая длинную тень от Брони Пегаса на стену. Я посмотрел на остатки маны — 23 %. Работа с энергией выпивала силы не хуже каменоломен, но это была правильная усталость.

Завтра мне предстоял второй сапог. И встреча с заказчиком.

--

Рассвет ворвался в мастерскую резкими косыми лучами, высвечивая мириады пылинок, танцующих над верстаком. Я не ложился. После короткого сна адреналин и творческий зуд вытеснили усталость на периферию сознания. Нога всё еще напоминала о себе тупой ноющей болью, но я уже чувствовал — это не та безнадежная немощь, что была неделю назад. Я постепенно восстанавливался, и это не могло не радовать.

Наступил самый ответственный этап — затяжка.

Я взял заготовку сапожка и приложил её к колодке. Кожа, подбитая изнутри тонким слоем мягкой замши, легла идеально. Я взял затяжные клещи — старый, тяжелый инструмент с характерным молоточком на обухе, такой нам показывали на кафедре. Удивительно, но за многие века клещи не особо-то изменились.

— Ну, милая, не подведи, — прошептал я.

С силой натягивая край кожи на деревянную форму, я чувствовал сопротивление материала. Здесь важно было не перетянуть, чтобы не деформировать союзку, но и не оставить слабины. Я вбивал маленькие гвоздики один за другим, фиксируя форму. В моем восприятии контур сапога светился ровным, спокойным светом, не давая мне сойти с линии ни на мм

Затем — подошва. Я выбрал самый плотный кусок чепрака. Профессиональный азарт заставил меня пойти на усложнение: я решил сделать «скрытый шов». Острым, как бритва, ножом я сделал тончайший надрез по краю подошвы и аккуратно отогнул узкую полоску кожи, обнажая канавку. Прошивка ранта — это медитация. Две иглы, вощеная нить и каждое движение выверено до миллиметра. Когда подошва была пришита, я нанес тонкий слой клея и прижал отогнутую полоску кожи обратно. Теперь шов был спрятан внутри. Сапоги могли стереться до дыр, но нитки никогда не коснутся камней дороги.

Финишная отделка превратила заготовки в произведение искусства. Смесь дегтя, воска и животного жира наполнила мастерскую густым, «правильным» ароматом. Я полировал кожу мягким сукном, пока она не приобрела глубокий, благородный блеск.

Стук в дверь раздался именно тогда, когда я поставил готовую пару на чистый лоскут ткани.

На пороге стояла Элиза — жена мельника. Статная женщина среднего роста с волевым лицом, которого я прежде даже не замечал. Рядом с ней, вцепившись в её юбку, переминалась с ноги на ногу маленькая Лина.

— Добрый вечер, мастер Теодор, — голос Элизы был сух. — Надеюсь, вы закончили? Муж вчера весь вечер ворчал, что вы затянули с обычными латками.

Я молча прошел к верстаку и взял новые сапожки. Они выглядели вызывающе безупречно на фоне серой пыли мастерской.

— Элиза, — я остановился перед ней, не опуская взгляда. — Нам нужно поговорить честно. Когда я взялся за ремонт старых сапог, моя рука дрогнула. Я… я безнадежно испортил их. Порвал так, что латка бы не помогла.

Лицо женщины начало стремительно меняться, брови поползли вверх, предвещая бурю.

— Вы… что? — выдохнула она. -

— Поэтому, — я перебил её, плавно вынося вперед новую пару, — я сшил Лине новые. Взамен испорченных.

Элиза осеклась. Гнев, уже готовый сорваться с её губ, застыл. Она недоверчиво перевела взгляд на сапожки. Солнечный свет из окна поймал блик на полированном носке и идеально ровной строчке седельного шва.

— Это… — она осторожно, словно боясь обжечься, коснулась кожи пальцами. — Откуда у тебя такая кожа, Тео? Это же… это не из наших краев.

— Лучшее, что можно найти в Ривенхолле, — спокойно ответил я. — Лина, иди сюда. Примерь.

Малышка, завороженная блеском, послушно подставила ногу. Сапог скользнул по стопе с тихим, приятным звуком. Я затянул ремешки. Лина сделала шаг, другой, а потом подпрыгнула.

— Мама! Они не жмут! И они… они сами ходят! — её глаза светились неописуемым восторгом, и это было лучше всяких комплиментов

Я видел, как меняется лицо Элизы. Она была женой мельника и знала цену вещам. Она видела скрытый шов, видела идеальный спуск края, чувствовала плотность подошвы. Это была работа не сельского пьяницы, а мастера, которому место в столичном квартале гильдий. (Да, я тоже знаю себе цену)

— Сколько? — коротко спросила она, не отрывая взгляда от дочери.

— Элиза, я испортил ваши сапожки. За работу я не возьму ни медяка — это мой долг. Но материал… такая кожа стоит дорого. Тридцать серебряных монет покроют мои затраты на сырье.

Элиза медленно подняла на меня глаза. В них больше не было пренебрежения. Только глубокое, острое удивление. Тридцать серебряных за такую обувь было подарком, и она это понимала. Обычные сапоги у городского мастера стоили бы втрое дороже, а эти… эти были особенными.

— Ты изменился, Теодор, — тихо произнесла она. — Смерть Александра словно… выжгла в тебе всё лишнее, будто и не ты вовсе.

Она достала из кошелька тридцать серебряных монет и, помедлив, добавила к ним еще пять.

— Это Лине на удачу в новых сапожках. И… мой муж хотел заказать новые ремни для мельничного привода. Я скажу ему, что мастерская Александра снова открыта. По-настоящему открыта.

Когда они ушли, я долго стоял у окна, слушая звонкий топот маленьких ножек по дорожке. На ладони лежали монеты — «Первый взнос для коллекторов, уверен, скоро здесь придумают это слово.» — Пять золотых в кошеле и тридцать пять серебром на столе.

Мана в теле пульсировала ровно — уверенные 27 %. Нога почти не ныла. Я посмотрел на Броню Пегаса над камином. Сто тридцать золотых долга всё еще казались огромной горой, но теперь я точно знал: у меня есть инструмент, чтобы эту гору свернуть.

Я взял обрезки телячьей кожи, оставшиеся от кроя, и аккуратно сложил их в ящик. Утро окончательно вступило в свои права. Пора было браться за следующий заказ, появление которого ознаменовало мерное цоканье копыт перед мастерской…