Кожевник из Долины Ветров

Глава 2. Приговор

Тишина, воцарившаяся после моего короткого монолога с ножом, не была мирной. Она давила на барабанные перепонки, перемешиваясь с тяжелым пульсирующим стуком крови в висках. Уборка выжала из этого слабого тела последние соки. Теперь, когда адреналин от принятого решения начал спадать, тюрьма по имени «Теодор» снова захлопнула свои двери.

Каждая клетка кричала о похмельной жажде и желании сползти на пол прямо здесь, среди чистого верстака и обрывков старой кожи. Но мой разум, разум Артура Рейна, диктовал иное. В моем мире, в беспощадном блеске Haute Couture, ты мог быть эксцентричным или деспотичным, но никогда — сломленным. Мастер не может работать в грязи, но он также не может работать, выглядя как сточная канава.

— Соберись, — прохрипел я. Звук собственного голоса напугал меня своей чужеродностью. — Ты не тряпка. Ты — мастер. — Я заставил себя отойти от верстака и подошел к умывальнику в углу. Вода в тазу застоялась, подернувшись серой пленкой, но мне было плевать. Я погрузил в неё лицо, стараясь смыть запах перегара и пыли. Холод прошил мозг, на мгновение уняв огненный зуд под черепом.

Выпрямившись, я посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене парой кривых гвоздей. Из мутной, покрытой пятнами амальгамы на меня смотрело нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Сальные, спутанные волосы цвета грязной соломы, лицо цвета сырой извести и глаза… красные, воспаленные, с густой сеткой полопавшихся капилляров. Это не было лицом мужчины в расцвете сил. Это был посмертный слепок алкоголика, лет, казалось, на все пятьдесят, который каким-то чудом еще продолжал имитировать жизнь. Глубокие носогубные складки, мешки под глазами, в которых, казалось, скопилась вся пыль этой мастерской, и взгляд, в котором застыло бесконечное, тупое поражение. Жизнь «Теодора Эйра» была затяжным прыжком в бездну — и 35 лет, это точка, где земля уже слишком близко, чтобы надеяться на чудо.

Я присмотрелся к чертам лица. Под слоем грязи и следами излишеств угадывалась неплохая костная структура — высокие скулы, волевой подбородок, прямой нос. Если бы Тео не заливал себя дешевым пойлом последние лет 5, он мог бы стать отличной моделью для суровых мужских коллекций. Но сейчас это был лишь испорченный эскиз. Кожа была пористой, дряблой, лишенной того благородного сияния, которое дает правильное питание и уход.

В углу верстака сиротливо лежала колодка — грубая, вытесанная топором заготовка, которая больше подошла бы для копыта, чем для человеческой стопы. Мой профессиональный взгляд цеплялся за каждую выбоину на дереве, за каждый заусенец на металле. Работать этим в моем мире считалось бы пыткой

На краю стола я заметил обрывок пожелтевшей бумаги, ускользнувший от моего взгляда прежде. Я потянул его, и он едва не рассыпался в моих пальцах. Это был эскиз. Старый, уверенный рисунок мужского сапога с высоким голенищем. Линии были четкими, анатомически выверенными — рука мастера, который понимал распределение веса. Мой отец… или, скорее, отец Тео, знал свое дело. Рядом с этим чертежом лежала «моя» вчерашняя попытка что-то набросать — кривые, дрожащие линии, оставленные ослабевшей рукой алкоголика. Контраст ударил по самолюбию сильнее, чем похмелье.

— Падение империи в одном наброске, — прошептал я, сминая бумагу. — От творца до подмастерья, который не может провести ровную линию. Омерзительно.

Мое сознание, выкованное в бесконечных ночных марафонах перед неделями моды, отказывалось капитулировать, но биология этого развалины была на грани системного сбоя. Уборка, превратившаяся в яростную, почти маниакальную битву с многолетними залежами хлама, была закончена, но за неё пришлось платить. Сейчас, когда дневной свет начал настойчиво пробиваться сквозь щели в рассохшихся ставнях, я чувствовал себя не человеком, а плохо собранным манекеном, чьи шарниры забыли смазать еще в прошлом веке. Каждое движение сопровождалось сухим хрустом в суставах, будто внутри меня перетирался песок.

— Мы исправим это, — сказал я своему отражению, стараясь придать голосу ту сталь, что когда-то заставляла затихать подиумы столицы.

Надев сапоги — эти позорные изделия, которые смели называть обувью — я вышел на крыльцо. Деревенский воздух был слишком свежим для моего нынешнего состояния. Он буквально врывался в легкие, обжигая их. Свет ударил по глазам, как раскаленный прут. Я зажмурился, вцепившись в косяк, чтобы перевести дух, — Еще немного, надо идти, да… — Мир, представший перед моими глазами, оказался вызывающе, почти издевательски прекрасным. С высоты холма, на котором стояло моё теперешнее жилище, открывался вид на огромную долину. Это было полотно великого мастера: бескрайние изумрудные луга уходили за горизонт, колышась под порывами теплого ветра, словно живое море. Где-то вдалеке, среди густых рощ, серебрилась узкая лента реки, напоминающая расплавленную ртуть. Небо над головой было такого пронзительно-лазурного цвета, какой бывает только на самых дорогих шелковых тканях в свете подиумных софитов. Воздух был густым, напоенным ароматами цветущих трав и хвои — коктейль, который должен был пьянить, но сейчас лишь вызывал у меня глухое раздражение своим совершенством. Я смотрел на колыхание травы и видел в этом ритм идеальной драпировки. Если бы я мог перенести эти переливы зеленого и золотого на ткань, я бы покорил мир. Но реальность быстро возвращала меня на землю — под ногами была не ковровая дорожка, а пыльная, каменистая тропа. Чем ниже я спускался к жилым домам, тем сильнее природная чистота сменялась человеческим убожеством. Контраст был болезненным, как грубый шов на нежном батисте. Поселение внизу выглядело как гнойная рана на теле великана.

Ко всему я чувствовал, как левая нога при каждом шаге предательски заваливается вовнутрь.

Анализ Контура: Износ подошвы (лево) — 67 %. Стачивание кромки под углом 40–56°.

Предупреждение: Возможно нарушение геометрии при движении.

Контур выдал это и снова потускнел, мерцая. — Полезная информация — подумал я, перешагивая через глубокую рытвину, оставленную тележным колесом. — Полезный девайс, но вопрос истощения маны все еще стоял остро. — Я заметил, что короткие вспышки Контура случались через полчаса час, возможно, мана восстанавливается, находясь в покое. Для начала надо поспать, там и узнаем. Выспаться не мешало не только резервам маны, но и моему изношенному телу, физические возможности которого, изрядно пропитанные ядами алкоголя, не просто оставляли желать лучшего, но и грозились приказать долго жить вообще.

— Столько тебе осталось, друг мой Тео? Ты не оставил мне ни одного исправного узла в этом механизме, потому что даже не удосужился вовремя заменить набойку.

Я шел по тропинке, и мой взгляд натренированный глазомер невольно вскрывал один дефект за другим. Покосившиеся заборы были не просто старыми — они были криво спроектированы, нарушая все законы симметрии. Дерево гнило там, где его не защитили элементарным навесом. Дома напоминали лохмотья нищего: крыши из гнилой соломы, поросшие жирным темным мхом, стены, заштопанные разномастными досками, которые даже не пытались подогнать по размеру. Это была архитектура отчаяния. Я проходил мимо огородов, огороженных палками, связанными растрепанной бечевкой. На грядках копошились люди, и их силуэты были изломаны неправильной нагрузкой. Вот старик в выцветшей рубахе — его правое плечо ушло вниз на добрых пять сантиметров из-за того, что он десятилетиями носит тяжести на одном боку. Вот женщина, чья походка напоминала движение сломанного механизма. Они не просто работали — они медленно убивали свои тела никудышным инструментом и еще более скверной обувью. Я смотрел на их походки — это было дефиле калек. Один заваливался на пятку, другой «косил» левой ногой, третья шла мелкими, семенящими шажками, стараясь не тревожить ноющие суставы. В моем мире походка была языком тела, здесь она была криком о помощи. Обувь, которую они носили, была преступлением против человеческой анатомии. Жесткая, негнущаяся кожа, отсутствие поддержки свода стопы, пятки, которые стачивались в острые углы.

На обочине я заметил старую охотничью собаку. Пёс пытался подняться, но его задние лапы разъезжались на скользкой грязи. Я замер, наблюдая. Даже животное здесь страдало от неправильной поверхности и отсутствия ухода.

— Даже у тебя нет нормальной опоры, приятель, — пробормотал я. — В этом мире всё, что касается земли, обречено на муку.

У самой дороги, где тропа вливалась в основную деревенскую улицу, между потрясающими лиловыми жакарандами, притаилась, запутавшись в кронах, тяжелая деревянна арка, встречающая и провожающая жителей и путников поселения. Надпись со внутренней стороны гласила «Вы покидаете Ольховую Падь. Пусть ваши дороги всегда ведут домой». -..Красиво, даже пафосно, — я снова посмотрел на жакаранды. Даа… природа здесь была великолепной. По-моему, природа, вообще, лучший архитектор) Чего не скажешь о жителях, как выяснилось, Ольховой пади.

Я пошел дальше. Здесь упадок ощущался еще острее. Воздух стал тяжелым от запаха навоза, печного дыма и немытых тел. Вот мимо пробежал мальчишка в рубахе, которая явно была перешита из отцовской. Плечевой шов висел у него почти на локте, мешая рукам двигаться свободно. Ткань натянулась на спине, готовая лопнуть от любого резкого движения. Один дом привлек моё внимание своей вопиющей асимметрией. Его левый угол просел так глубоко, что дверь висела ромбом. Хозяин, видимо, решил проблему, просто подтесав порог. Вся эта деревня — один сплошной подтесанный порог.

Я дошел до центрального колодца. Там уже собралась толпа — женщины с ведрами, мужчины, обсуждающие скудные новости. Я видел их как размытые пятна, но мой слух, обостренный бессонницей, улавливал каждый ядовитый смешок.

— Гляньте, явился! — раздался резкий, хорошо знакомый голос. Марта. Она стояла у колодца, сжимая ручки ведер. В её взгляде было столько привычной брезгливости, что она буквально вибрировала в воздухе. Рядом с ней стоял коренастый мужчина в плотницком фартуке, по всей видимости, Стефан. Он медленно попыхивал трубкой, глядя на меня с угрюмым подозрением. Он выглядел как человек, который привык доверять только тому, что можно потрогать руками, и Теодор явно не входил в список надежных вещей. Я подошел ближе. Толпа расступилась, создавая вокруг меня зону отчуждения.

Мужчина выпустил облако едкого дыма, прищурившись:

— Чего молчишь, Тео? Раньше ты за версту орал, что у тебя «лучшая кожа в Долине», а как до дела дошло — сдулся? — Плотник хохотнул, и его поддержал нестройный гул голосов. — Мы ведь помним, как ты ремень старосте чинил. Три дня возился, а он через неделю лопнул. И не по шву, а рядом. Значит, кожу пережег, горе-мастер!

Я почувствовал, как внутри меня шевельнулся профессиональный гнев. Не обида пьяницы, а холодное негодование человека, который знает физику материалов.

— Ремень лопнул, потому что он был из пересушенного чепрака, который нельзя было нагружать без предварительного жирования, — мой голос разрезал воздух, как острый резак. — … прежний мастер допустил ошибку. Он не учел климат. Влажность выше, здесь кожа «дышит» иначе.

Стефан нахмурился.

— Прежний мастер? Так ты и был его прежний мастер… твой ремень! — Его тон понизился ехидно, как у человека, который поймал за руку воришку.

Я опустил глаза. Твою мать, к этому меня не готовили. Отвечать за бездарную работу, которую я не делал. Стало тошно и стыдно за свою спесь.

— Пропил уже и память? — Стефан смачно сплюнул себе под ноги. — Твой отец был моим другом, я обещал поддерживать тебя, но ты исчерпал наше доверие. Ты пустил под нож и репутацию Ольховой Пади, и своего отца, и свою жизнь. Что с тобой стало, парень?!

Мне нечего было ответить. Это была не моя жизнь, но саднило так, будто этих людей приговорил я лично. Я просто слушал.. — Наша деревня была меккой кожевенного ремесла. Воины и путники приходили к твоем отцу со всей «Долины ветров». Ночевали в таверне Томаса, выпивали в «Кривом Клыке», чинили телеги у меня. Теперь ничего этого нет. Ты уничтожил всё, Теодор. С тех пор, как твоя броня перестала держать удар ивовой ветки, а сапоги — утреннюю росу, люди забыли дорогу сюда. — тон его уже не был таким резким и назидательным, он был холодным и разочарованным, мужчина не верил ни в меня, ни в будущее своей деревни.

Я перевел взгляд на сапоги Марты. Грязные, тяжелые, из грубой кожи вола. Контур слабо зажегся, как будто без моего участия, словно Марта была для него родным человеком, на состояние одежды которого следует реагировать по-умолчанию:

Объект: Сапоги женские (владелец Марта).

Анализ: Реком… ог№ ()(«)*(!*_)_%:+Ххх И погас… впрочем, по виду сапогов все было ясно и без чит-кодов:

Стефан заметил направление моего взгляда. — Сапоги разглядываешь? Ноги моей жены страдают каждый день. Работать как раньше, она уже не может… Подлатай, как сумеешь, много не прошу. Кроме того, ты должен мне денег. Сделаешь, или «климат не тот»? — Его взгляд выражал одновременно и надежду и издевку.

— Я не буду их чинить, Стефан, — ответил я, и по толпе пронесся разочарованный вздох. — Я сделаю их заново.

Марта всплеснула руками, чуть не уронив ведра. Люди вокруг начали переглядываться. Смешки стали тише. В моем голосе было нечто, чего они никогда не слышали от Теодора — абсолютная профессиональная власть.

— Через два дня, — я обвел взглядом толпу. — Послезавтра в полдень. Приходите к моей мастерской. Я сделаю Марте сапоги, в которых она впервые за годы почувствует легкость. Если я не справлюсь — я признаю себя никчемным лжецом, подожгу дом и уйду из Ольховой Пади навсегда. Ибо мастер, который не отвечает за свою работу жизнью, не достоин зваться мастером. Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Несколько женщин, включая жену плотника, громко ахнули. Обещание сжечь дом было равносильно обещанию совершить публичное самоубийство. Плотник медленно вынул трубку изо рта, его лицо окаменело.

— Твое слово сказано, парень. Мы придем. Посмотрим, как ты будешь гореть — от стыда или от огня.

— Послезавтра в полдень, — повторил я, не отводя взгляда.

— Да зачем же это делается, Тео! Зачем такое говорить, господи! — Раздался вопль Марты, поддержанный гулким одобрением все тех же женщин.

Я развернулся и пошел обратно. Предобморочное состояние накатывало тяжелыми волнами. Каждый шаг вверх по холму был битвой с гравитацией. Я видел краем глаза удивленные лица — какую-то девушку с россыпью веснушек на румяных щеках, белобородого старика в облезлом жилете. Для них я был изгоем, а теперь стал сумасшедшим.

Когда за мной захлопнулась дверь мастерской, силы закончились мгновенно. Я сполз по дереву на пол. Два дня. Сорок восемь часов на то, чтобы сотворить чудо из мусора, но даже мусор надо было где-то достать. Мастерская встретила меня равнодушной пылью и запахом старой кожи. Я чувствовал, как стены сжимаются вокруг меня, превращаясь в камеру пыток. Я попытался вызвать Контур на старом молотке, надеясь получить хоть какую-то подсказку. Тот вспыхивал и тут же гас, как если бы вы пытались завести машину с пустым баком. Маны не хватало для того, чтобы посмотреть количество маны! Тело Тео требовало расплаты за безумные часы саморазрушения. Сознание Артура угасало, захлебываясь в биологическом хаосе чужого тела. Я наткнулся на старый сундук в углу. Попытался его открыть, но пальцы просто соскользнули с облезлой кожи. Сил не было даже, чтобы откинуть крышку. Я просто повалился рядом, прислонившись головой к холодному дереву. Мой пульс отдавался в ушах тяжелыми ударами похоронного барабана. Наконец я дополз до кухонного угла, подтянулся и затащил себя за стол. Пальцы нащупали на полке кусок подсохшего черного хлеба — жесткий, как старая подметка. Рядом стоял глиняный кувшин с кислым, пахнущим дрожжами квасом. Я вцепился в хлеб зубами, не чувствуя вкуса, просто перетирая сухие крошки в кашицу. Это был не прием пищи, это была заправка вышедшего из строя механизма. Квас обжег горло кислотой, но принес иллюзию тепла, которая быстро сменилась тяжестью в желудке. Самый вкусный квас… самый желанный хлеб…

Каждый глоток отдавался эхом в пустоте моего черепа. Я смотрел на свои руки — грязные, с обломанными ногтями — и не узнавал их. Это были инструменты, которыми мне предстояло вырезать свою новую жизнь. Или окончательно похоронить старую.

Сон свалил меня мгновенно, прямо за столом. Руки подкосились, голова упала на сложенные локти. Это не было сном в привычном понимании — это был провал в черную, липкую бездну. Я тонул в ней, чувствуя, как реальность окончательно растворяется в изнеможении. Последним, что я запомнил, был запах пыли и безнадеги, который, казалось, пропитал меня насквозь. Я не знал, сколько сейчас времени — день, вечер или уже полночь. Но я знал одно: когда я открою глаза, мне придется начать поиск материала. Ибо Теодор Эйр уже никому ничего не должен… а Артур Рейн проигрывать не умеет