Кожевник из Долины Ветров

Глава 8. Эхо разбитого стекла

Я пришел в себя. Сначала запах — резкий, чистый, с отчетливыми нотками свежевысушенной мяты и чабреца. Затем звук — мерное, почти медитативное шуршание метлы по половицам.

Потолок мастерской, который я привык видеть серым и затянутым паутиной, теперь сверкал чистотой. Даже балки из старой сосны, казалось, посветлели. Сквозь отмытый бычий пузырь в окне лился плотный свет полуденного солнца, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Марта, повернутая ко мне спиной, сделала последний взмах метлой, выметая сор за порог, и только после этого прислонила её к косяку. Тяжело вздохнув, она опустилась на табурет и потянулась к пучкам сухих трав, лежавших на верстаке.

— Очнулся, — она заметила мое движение, не оборачиваясь, словно почувствовала взгляд затылком. Голос прозвучал спокойно, без привычного надрыва. — Ну и горазд же ты спать, Тео. Трое суток как убитый. Стефан заходил вчера, проверял — дышишь ровно, сердце как часы. Сказал не трогать тебя, мол, после такой работы душа должна на место сесть.

Я осторожно сел. Тело отозвалось легким, почти приятным зудом в мышцах. Нога больше не пульсировала болезненными сокращениями, осталась лишь тянущая сухость в районе шва. Похоже, тело Теодора имело поразительную способность к регенерации, если его вовремя подпитывать энергией. Я поднял руки перед лицом и замер: Ожоги от магических нитей брони не превратились в уродливые человеческие рубцы. На их месте, от самых ладоней и почти до локтей, проступили тонкие, идеально ровные черные линии. Они сплетались в причудливый узор, напоминающий не то анатомическую схему сосудов, не то филигранную работу мастера татуировок. Линии не болели, но кожа над ними казалась странно плотной и прохладной на ощупь. Как говорил один персонаж «А я ведь тоже своего рода… Татуировщик»

Текущий уровень маны: 24 %.

Статус: Биологическая адаптация завершена. Поддержание заживления не требуется

«Черные швы», — я провел пальцем по одной из линий. — «Моё личное клеймо. Мелочь, а выглядит куда эстетичнее, чем я ожидал».

— Ты только в деревне их не особо выставляй, — Марта наконец повернулась ко мне, сосредоточенно связывая пучок чабреца. В её глазах мелькнула тень суеверного опасения. — Люди болтают разное. Говорят, ты ману Александра из воздуха цедишь. (О_о?) Ешь давай, а то прозрачный совсем стал.

Она кивнула на край верстака, где под льняной салфеткой стояла тарелка с густым рагу и кружка взвара (на самом деле просто компот, но кто я, чтобы сопротивляться?). Я, человек, который в прошлом мире не притрагивался к еде без ресторанной подачи, сейчас ел с жадностью хищника. Мне нужно было топливо. Проект «Теодор Эйр» требовал ресурсов для масштабирования, а мой разум — ясной работы нейронов.

Пока я ел, Марта продолжала возиться с травами, попутно вводя меня в курс дела. Тим и Ларс притихли — слух о том, что Тео «переподписал контракт» с самим Матиазом, облетел Ольховую Падь быстрее, чем утренняя роса успела высохнуть. Охотник был фигурой легендарной, и его признание в этой глуши стоило больше, чем любые грамоты от Лорда.

Закончив с едой, я первым делом проверил верстак. Кошель Охотника лежал на своем месте, прикрытый обрезком замши. Марта прибрала всё вокруг, но к золоту не прикоснулась — здесь это было не просто воровство, а святотатство против Мастера, который «в деле».

Я развязал шнурок. Тяжелые, тускло-желтые диски со звоном посыпались на ладонь. 20 золотых монет наминалом по 5. Вообще-то, непривычно было держать в руках настоящие золотые монеты! Мне хотелось кричать от восторга, словно я нашел клад, не облагающийся налогом.

Внутри Артура Рейна расцвело холодное, уверенное удовлетворение. По моим прикидкам, ориентируясь на те пять монет, что принесла Марта от Стефана, сейчас я держал в руках целое состояние. Это были новые инструменты, это были поставки качественной кожи и, наверное, дом, а может, даже свой SuperJet. Жизнь в этом мире внезапно перестала казаться бесконечным кошмаром в канаве. У неё появился фундамент. Мой личный дизайн-код успеха.

— Налаживается, — прошептал я, и в зеркальной поверхности медного таза увидел свою улыбку. Чужую, жесткую. — Всё только начинается.

Я потратил еще полчаса на то, чтобы привести себя в порядок. Марта принесла чистую рубаху — грубую, пахнущую щелоком, но свежую. Нога ныла, требуя опоры, и я выудил из угла ту самую ясеневую трость, которую приметил еще до своего «затяжного сна», подозреваю, что она принадлежала отцу Тео.

— Пойду, подышу, — бросил я Марте. Она лишь кивнула, но я кожей почувствовал её одобряющий взгляд.

Ольховая Падь встретила меня ярким, почти агрессивным солнцем. После полумрака мастерской мир Долины Ветров казался выкрученным на максимальную контрастность. Я шел медленно, перенося вес на трость. Каждый шаг отдавался тупой болью в бедре, но я игнорировал её с тем же упрямством, с каким Артур когда-то игнорировал усталость во время недель моды. Я чувствовал на себе взгляды. Соседи притормаживали у плетней, опираясь на косы. В их глазах не было былого презрения к «пьянчужке Тео». Скорее — опасливое уважение. Некоторые даже решались поприветствовать меня взмахом руки. Несколько из них вызвали у меня неподдельную улыбку и смех, поскольку сильно походили на старую добрую «зигув

Я дошел до развилки у мельницы, где воздух был напоен ароматом свежего помола. Остановился возле большого дуба, решив дать ноге отдых. Жизнь действительно казалась налаженной. В кармане звенело золото, первый элитный клиент был доволен, а Контур послушно подсвечивал мир мягким янтарным светом, расходуя в среднем 1 % маны в час, и тот возвращался ни то, от настроения, ни то от безделья. Я уже представлял, как закажу Стефану новый верстак и как избавлюсь от этого вонючего чана с ворванью.

— Мастер Тео? — раздался мягкий, робкий голос справа. Я обернулся. Это была жена мельника, судя калитке из которой они выходили, и воспоминаниям с площади, где она стояла под руку с невысоким коренастым мужчиной, одетым в белую льняную рубашку, мельницкий колпак и холщовый фартук, то тут то там покрытый островками не отряхнутой муки. Рядом с ней, вцепившись в её юбку, стояла маленькая девочка. Года четыре, не больше. Светлые кудряшки, перепачканный в муке нос и огромные, любопытные глаза.

— Здравствуй, — я склонил голову в вежливом жесте. Было стыдно, что я не знал ее имени.

— Мы вот с Линой шли… услышали, что вы встали на ноги, — она улыбнулась, и в её взгляде не было подвоха. — Вся деревня переживала. Тим с Ларсом — дурачье, не со зла они…(Сомнительно, но окэй..).. Слава богу, что живы остались. Марта говорит, вы заказы снова берете? Может, посмотрите сапожки Лины? Совсем подошва истерлась…

Я на мгновение зачаровался тем, как солнечный свет пробивается сквозь листву дуба, создавая на земле причудливые узоры. Мысли уплыли куда-то в сторону проектирования идеального детского шва — надежного, но мягкого. Я даже не смотрел на них, погрузившись в профессиональную медитацию.

— Конечно, посмотрю, — Приносите завтра в мастерскую, — ответил я, все еще разглядывая игру света на коре дерева.

Девочка, с присущей ей детской рассредоточенностью смотрела по сторонам, её маленькая ручка преданно сжимала край маминой юбки.

— ПАПА! — внезапно закричала она, срываясь с места, увидев за моей спиной, как по пыльной дороге возвращалась группа мужчин с косами на плечах. Голос был звонким, пронзительным, наполненным таким концентрированным, незамутненным счастьем, что воздух вокруг, казалось, зазвенел. — ПАААПААА!

Мир Артура Рейна раскололся мгновенно.

Звук этого крика не просто прошел сквозь уши — он вспорол мне грудную клетку и провернулся там, как зазубренный нож. Реальность Ольховой Пади начала осыпаться серым пеплом.

Папа…

…

Я почувствовал, как мои легкие превратились в куски сухого картона. Я не мог вдохнуть. Кислород просто перестал поступать в кровь. В висках застучали тяжелые молоты, а перед глазами багровым цветом взорвался Контур, выдавая каскад системных ошибок.

Внимание: Оператор — критический выброс адреналина

*:У?:**№%3 %;: — диссациативная реак?%?%№Хх…

Я видел, как маленькая Лина виснет на шее у рослого мельника, как тот подбрасывает её в воздух под смех жены. Но я не слышал этого смеха. В моих ушах стоял вакуум, заполнявшийся одним и тем же криком с плавающим частотным фильтром…

— Пааапааа — голос маленькой девочки, как ее там, впрочем, это не уже имело значения, вонзался в меня глубже и глубже, разрезал нервные окончания, рвал нейронные связи, сшивал и тут же рвал снова…Перед глазами вспыхнуло лобовое стекло, покрытое паутиной трещин. Резкий запах дорогого парфюма, смешанный с едким дымом и ароматом горелого пластика. И в этой мертвой, звенящей тишине после удара — тот же самый голос. Только в нем не было радости. В нем был первобытный, захлебывающийся ужас.

«Папа, мне страшно! Папа, где ты?!»

Соня. Её звали Соня…моя София..- голос внутри меня произносил эти воспоминания прерываясь и давя на одной высоте. — Ей было 6, и у неё были такие же светлые кудряшки. И я не смог дотянуться до неё через искореженную стойку машины. Я просто смотрел, как огонь подбирается к заднему сиденью, и мои пальцы, способные на ювелирную точность, были абсолютно бесполезны.

Трость выскользнула из моих пальцев и с сухим стуком упала на камни. Ноги стали ватными. Я привалился спиной к стволу дуба, чувствуя, как шершавая кора обдирает рубаху, и медленно сполз вниз.

По щеке потекло что-то горячее. Я коснулся лица дрожащей рукой — слезы. Крупные, злые, слезы Артура Рейна, которые сейчас казались безумием в этом солнечном мире.

— Тео? Тео, что с вами?! — женщина уже была рядом, её лицо исказилось от испуга. — Гейб, беги сюда! Мастеру худо!

Я видел их как сквозь слой мутного стекла. Мельник Габриэль бежал ко мне, но я видел в нем не спасителя. Я видел в нем того, кому удалось то, что не удалось мне. Он обнимал своего ребенка. А я был трупом, который просто забыл уйти вслед за своей дочерью.

Черные линии на моих руках начали пульсировать тусклым синим светом. Мана, которую я так бережно копил, начала стремительно испаряться, сгорая в огне панической атаки.

— Прочь… — я попытался оттолкнуть руки мельника, но голос превратился в жалкий всхлип. — Не трогайте… меня…

Подоспевшая Марта подхватила меня под мышки.

— Перетрудился… нога подвела… — запричитала она, пытаясь скрыть мой позор от соседей. — Тише, мальчик мой, тише. Сейчас домой пойдем.

Я позволил ей вести себя обратно — в полумрак мастерской, в тюрьму из кожи и маны. Артур Рейн, великий мастер и холодный прагматик, снова умер в этот день. А Теодор Эйр, спотыкающийся и плачущий, вернулся в свою пустую мастерскую под сочувственные вздохи деревни, которая думала, что он просто слишком сильно тоскует по отцу.

--

— Уходи, Марта, — я выдавил это слово через болезненый спазм в горле, не открывая глаз.

— Но Тео, тебе же…

— Пожалуйста.

Я слышал её тяжелый вздох, шарканье подошв по чистому полу. Она не спорила — в моем голосе сейчас было что-то такое, что не позволяло деревенской женщине возражать.

— Принесу отвар из сонных трав и поставлю у порога, — тихо проговорила она и закрыла дверь.

Щелчок засова прозвучал как выстрел. Я остался один в полумраке мастерской.

Мне нужна была работа. Не та, которую заказывал Охотник, не расчеты маны и чертовы крылья пегаса. Мне нужно было занять руки, чтобы они перестали дрожать, и занять мозг, чтобы он перестал транслировать мне горящий остов машины.

Я оглядел верстак. Жалкое зрелище. Инструменты этого мира были созданы для того, чтобы пороть бычью шкуру и сшивать конскую сбрую. Ржавые, грубые шилья, толстые кривые иглы, которыми в моем мире зашивали разве что мешки с картошкой. Эта нищета, эта примитивность быта вдруг показалась мне личным оскорблением. Эта новая реальность полностью сожрала старую, оставив от Артура Рейна только память и эти дурацкие черные линии на предплечьях!

Перерыл корзину с обрезками. Среди обрывков жесткой кожи нашлись несколько лоскутов ткани, видимо, Александр когда-то подшивал ими подкладку дорогих сапог: мелкие выцветшие цветы на ситце, бежевый лен и кусок старой ткани в поблекший горох.

Взял самую тонкую иглу, которую смог найти. Для местных она была изящной, для меня — тупым бревном.

Мыло, ножницы… Сел за стол. Пальцы начали двигаться сами. Это не была мышечная память Тео — тот едва ли умел держать иголку ровнее, чем стакан. Это была память моего сознания. Ювелирная точность элитного закройщика, который когда-то вручную доводил до совершенства платья стоимостью в квартиру. Я шил без Контура, без магии, без подсказок системы. Мне это было не нужно.

Слезы катились сами собой, прочерчивая дорожки по лицу и капая на ткань. Я не всхлипывал, мне даже не было больно в привычном смысле слова. Внутри была только огромная, разъедающая пустота, которую я пытался заштопать этими стежками.

Сначала появилась голова, туго набитая обрезками льна. Затем туловище. С каждым стежком я маниакально проверял точность шва. Со стороны это, должно быть, выглядело жутко: человек со стигматами на руках, с лицом, мокрым от слез, сосредоточенно шьет маленькую куколку среди грубых инструментов кожевенника.

«Что еще я забыл?» — думал я, протыкая иглой ситец в горошек. — «Почему только работа? Почему только авария?»

Я не был врачом, но понимал — мой мозг выстроил какие-то баррикады. В Москве я бы уже лежал в МРТ-капсуле, листая отзывы о лучших нейрохирургах. Здесь же моим единственным справочником были обрывки обывательских знаний о ПТСР и защитных механизмах психики. Моя память превратилась в архив после пожара: уцелели только чертежи и одна-единственная трагедия, и та спровоцирована триггером. Не наткнись я на жену мельника, жил бы в своем розовом мирке с золотыми манами и Пегасами, животное.

.. мысль сделала поворот и зашла на второй круг… «не наткнись я на жену мель…» — в следующую секунду игла пробила мне подушечку указательного пальца, вызвав реакцию, похожую на удар шокером — «жену???»

— Женат. Должен быть женат. У Сони есть мать. Не бывает иначе. — Мои логические умозаключения были похожи на тренировку шимпанзе с кубиками возле треугольных отверстий.

Я заставлял себя прокручивать аварию еще раз и еще. Удар. Скрежет. Запах бензина. Я видел Софию. Видел её кудряшки, слышал крик… Но когда я пытался повернуть голову влево, на соседнее кресло, в памяти возникало глухое серое пятно. Лицо, стертое ластиком. Имя, которое вертелось на кончике языка, но рассыпалось, как только я пытался его произнести.

Боль стала почти физической, Контур мигнул красным, предупреждая о перегрузке, но я продолжал шить….

Когда куколка была готова — крошечная, нелепая в этом суровом мире, но сшитая с пугающим совершенством — силы окончательно покинули меня. Я не заметил, как голова опустилась на сложенные руки прямо на верстаке. Сон был неглубоким, тревожным. Я слышал, как скрипнула дверь. Слышал мягкие шаги Марты. Она поставила кружку с отваром на край стола, и я почувствовал аромат трав, смешанный с запахом старой шерсти её шали.

— Ох, бедный ты мой… — раздался её тихий, надтреснутый шепот. — Совсем извелся. Три дня в забытьи, а теперь это…

Я почувствовал, как она осторожно коснулась моих волос, по-матерински, как гладят больное животное.

— Бог видит, как ты тоскуешь по отцу, Тео, — вздохнула она. — Александр бы гордился тобой, кабы видел, что ты за ум взялся. Только не сломайся снова, сынок. Только к бутылке не тянись…

Она всхлипнула, прибирая пустые тарелки. Марта видела во мне сына своего старого друга, горюющего по отцу. Эта добрая женщина и представить не могла, что в двух шагах от неё, в теле деревенского парня, заперт человек, который только что заново потерял всю свою жизнь. И что эта маленькая куколка в горошек — всё, что осталось от его империи.

Я так и не открыл глаза. Когда дверь за ней закрылась, я окончательно провалился в тяжелую темноту, сжимая в кулаке мягкую тряпичную фигурку.