Кожевник из Долины Ветров

Глава 6. Хирургическая точность

Тот, кто стоял у меня под ножом, замер, перестав даже дышать. Я чувствовал, как его бьет мелкая, судорожная дрожь — та самая, что охватывает загнанного зверя за мгновение до удара милосердия. Нож в моей руке казался продолжением воли Артура Рейна, но тело Теодора Эйра транслировало в мозг только одно: слабость. и не моя. Пульс колотил в висках, зрение сузилось до крохотного участка кожи на шее грабителя.

— Т-тео? — прохрипел он, боясь шевельнуть челюстью. — Тео, это ж мы… Мы пошутить хотели…

— Плохая шутка, — мой голос был лишен эмоций, сухой и холодный, как сталь в моей руке. — В моем мире за такие шутки вырезают языки и бросают псам.

Я чувствовал, как страх его становится почти осязаемым. Его кадык дернулся под моим лезвием. В этот момент я не был просто мастером, я был угрозой, которую они не могли просчитать. В их представлении Тео был безобидным куском мяса, пропитанным спиртом, а не человеком, способным приставить нож к горлу с такой пугающей уверенностью.

Второй человек, стоявший у сундука с заточенной железкой в руке, наконец обрел дар речи. Его лицо, перекошенное от страха и неожиданности, в лунном свете казалось уродливой маской, слепленной из теней. Жадность в его глазах боролась с инстинктом самосохранения, и, к моему сожалению, жадность перевешивала.

— Слышь, Эйр! Отпусти его! Ты ж в дрова должен быть! — он попытался сделать шаг вперед, выставив перед собой ржавое острие, которое дрожало в его руке. — Мы просто зашли забрать то, что ты всё равно пропьешь к завтрашнему утру! Тебе эта броня ни к чему, ты её даже не видишь сквозь угар!

Я не удостоил его ответом. Мое внимание было сосредоточено на Контуре. В багровом мареве интерфейса фигура нападавшего расслаивалась на элементы. Я видел не человека, а набор уязвимостей, скрепленных дешевой кожей и плохой нитью. Контур не показывал слабости тела, не диагностировал болезни, не учил сражаться. Он был исключительно инструментом мастера кроя. Но не все ли мы носим одежду…? Система работала на пределе возможностей моего истощенного тела, цифры перед глазами двоились, еще и в руки вернулся злосчастный тремор. Как не вовремя! Тем не менее вектор атаки был ясен. Золотые линии контура обвили фигуру «гостя», каждую конечность и деталь одежды, словно добрый еврейский дедушка снимает с вас мерки в элитном ателье:

Объект: Человек № 2 [Не идентифицирован]

Состояние: Высокий уровень влажности материала — 57 %. — Парень явно боялся и обильно потел!

Повреждения: Правый плечевой узел. Износ нити шва — 89 %.

Я должен был действовать быстро. Мое тело — это изношенный механизм, и на затяжной бой у меня не было ни единого шанса. План в моей голове был безупречен в своей простоте: резкий толчок первого грабителя, разворот и точный надрез по шву куртки второго. Куртка распахнется, рукав запутает руку с ножом, и я получу секунду, чтобы вырубить его ударом в челюсть. Но теория Артура Рейна в очередной раз разбилась о реальность тела Теодора Эйра.

Я резко оттолкнул того, кто стоял у меня под ножом, посылая его в сторону верстака. Но когда рванулся ко второму, острая, пронизывающая тысячью игл боль в колене ворвалась в чат. Старая травма или просто общая дистрофия мышц — неважно. Ноги подвели. Сука… Вместо хирургически точного выпада я совершил тупой, размашистый замах. Мой нож прошел в паре сантиметров от намеченной точки, лишь бесполезно чиркнув по плечу противника. В этот миг я осознал свою беспомощность: мои мышцы были словно из ваты, неспособные реализовать расчет Контура.

Меня качнуло вперед, баланс был потерян, и на мгновение я оказался полностью уязвим. Второй вор, зажмурившись от ужаса, просто ткнул своей метровой заточкой вслепую, защищаясь от того, кого он считал безумцем. Резкая, жгучая боль прошила мою правую ногу чуть выше колена, того, которое минуту назад предательски сдало меня с потрохами… Я почувствовал, как ржавый железный прут входит в мышцу, разрывая волокна. Мир на мгновение вспыхнул белым, а затем вздрогнул густой серой пеленой. Я вскрикнул, смешав реакцию на боль и на собственную слабость — и повалился на бок. Падая, я зацепил локтем тяжелую глиняную банку с ворванью. Она с глухим грохотом обрушилась на пол, разлетаясь на сотни кусков и заливая доски вонючей, липкой жижей, которая тут же смешалась с моей кровью. Запах дегтя и железа ударил в нос, вызывая рвотный рефлекс.

— Получил, алкаш?! — взвизгнул ранивший меня, пятясь к окну. — Валим отсюда, Тим! Он больной, он нас прирежет!

Я пытался подняться, вцепившись пальцами в скользкий от жира край верстака, но правая нога превратилась в столб из расплавленного свинца. Кровь быстро пропитывала штанину, оставляя на полу темную, быстро расширяющуюся лужу. Первый вор, очухавшись у верстака, уже заносил ногу над подоконником, когда входная дверь мастерской не просто открылась — она буквально взорвалась внутрь.

Тяжелый дубовый засов вылетел вместе с мясом и кусками косяка, обдав комнату древесной пылью. На пороге, залитый серебристым лунным светом, возник Стефан. Он выглядел как оживший кошмар — огромный, с растрепанными волосами, в руках он сжимал свой плотницкий топор, лезвие которого хищно блеснуло во мраке. Его грудь тяжело вздымалась под холщовой рубахой, а от фигуры веяло такой мощью, что даже воздух в комнате, казалось, стал гуще.

— Стоять, гниды! — его бас ударил по ушам, заставляя воров вжаться в пол. — Тим! Ларс! Я вас еще у ворот узнал, сукины дети! Ваши длинные языки подвели вас в трактире! Я видел, как вы крутились возле «Дуба»!

Тот, что ранил меня — Ларс, как назвал его плотник — выронил заточку. Она со звоном ударилась о камни очага, рассыпав сноп искр.

— Дядя Стеф… мы не… мы просто посмотреть зашли, клянусь… Мы думали, Тео плохо, хотели помочь…

— Помочь?! — Стефан шагнул в комнату, и его огромная тень накрыла их обоих, словно саван. — Вы крались по тени, будто крысы! Завтра зайду к вашим отцам и прослежу, чтобы они вам шкуры спустили так, что вы до зимы сидеть не сможете! А сейчас — вон отсюда, пока я не вспомнил, как этим топором деревья в щепу превращают! — На последней фразе он рявкнул так, что мне захотелось бежать следом за парнями!

Те, не дожидаясь второго приглашения, кубарем вылетели через разбитое окно, обдирая кожу о раму и ломая кусты под окном. Топот их бегущих ног еще долго отдавался в тишине улицы, пока не затих где-то у окраины. Стефан тяжело выдохнул, опустил топор и тут же бросился ко мне, отбросив в сторону мешающий табурет.

— Тео… чертов ты дурак, — он бесцеремонно схватил мою ногу, разрывая штанину своими мозолистыми пальцами. — Глубоко засадил, паскудник. Благо, сталь у него была дрянная, ржавая… Но кость, кажется, цела. Терпи, парень, сейчас стянем.

Он достал из-за пазухи кусок чистой холстины и начал туго, до хруста, затягивать узел на моем бедре. Боль была пульсирующей, выжигающей сознание, я чувствовал, как холодный пот застилает глаза, но сжимал зубы, глядя в темные, закопченные балки потолка. В голове билась одна мысль: я проиграл этот бой деревенской шпане. Если бы не Стефан, завтра здесь уже была бы не кровь на полу, а мое бездыханное тело.

На мгновение в глазах появился Контур, я не сразу понял, зачем он, никакой работой я не занимался и на ткани не смотрел:

Объект: Кожный покров [владелец Теодор Эйр]

Состояние: Критическое повреждение волокон — 100 % Толщина материала: 2.5 мм. Зернистость: высокая.

Повреждение: Разрыв ткани вне шва.

Рекомендации: Скорняжный шов, шаг 3 мм. Использовать вощеную нить среднего натяжения

Хах, а это интересно… и кто сказал, что мы состоим не из «кожи»?

Из легкого ступора меня вывел бархатный бас Стефана:

— Эти щенки — Тим и Ларс — тебя больше не тронут, — ворчал плотник, заканчивая повязку и вытирая испачканные руки о свои штаны. — У них духу не хватит вернуться. Завтра вся деревня будет знать, что они к Эйрам воровать лазали. Им здесь прохода не дадут, люди у нас воров не жалуют. Но ты, Теодор, слушай меня очень внимательно.

Он поднялся, его голова почти касалась потолка, и посмотрел на Броню Пегаса, которая в неверном свете догорающих в камине углей казалась живой, словно она впитывала темноту.

— Ты сегодня зажег пожар, который не потушить парой сапог. Слава о том, что Династия Эйров вернулась, и у тебя есть секреты, позволяющие делать «синюю кожу», долетит до Ривенхолла быстрее, чем ты успеешь встать на костыли. А там люди не такие, как эти деревенские недоноски. Лорды, гильдейские ищейки, наемники… за такую вещь, как эта броня, они могут и всю Ольховую Падь спалить. Александр знал это. Он потому и не светил ею.

— Ты знаешь о ней? О броне; Откуда? — выдавил я, чувствуя, как мана в теле пытается удерживать тело в сознании, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев, словно по жилам пустили слабый ток.

— Александр рассказывал, но я знаю не много, он не любил об этом говорить, — Стефан нахмурился, его лицо в тени стало суровым и глубоким. — Говорил, что это не просто кожа убитой твари. Это — наследство вашего рода, пропитанное волей предков. И что она — живая в каком-то смысле. Признает только того, кто достоин её касаться, кто понимает её суть. Береги её, Тео. И заклинаю тебя — не выставляй её напоказ больше, чем нужно. Ривенхолл — это город змей, и если они почуют золото в этой дыре, они придут и заберут его вместе с твоей головой. Я не всегда буду рядом, чтобы вышибить дверь.

Когда Стефан наконец ушел, пообещав прислать Марту с отваром трав утром, я остался один в тишине. Мастерская теперь казалась мне чужим, опасным местом, пропахшим кровью, ворванью и страхом. Раненая нога ныла так, что каждый вздох давался с трудом, но внутри кипел профессиональный азарт, смешанный с горечью поражения. На самом деле это был грандиозный адреналиновый блеф! Я не воин, я не из трущоб. Мне никогда не приходилось направлять на человека ни оружие, ни даже ножницы. Само это осознание прокатилось мелкими покалываниями по спине. Я импульсивен, но это была не игра, и это могли быть не соседские хулиганы… Мог ли поранить человека? А убить?

Не дождавшись ответа от себя, я переключился на то, что меня сейчас действительно тревожило, волновало и безмерно увлекало в силу произошедшего — Броня Пегаса! Какая в ней ценность? Почему все так трясутся над ней и предрекают опасности? Особенно раздел про «родовое наследство» звучал, как сказочный бред. Но что не бред в моей ситуации?

Я должен был разобраться. Прямо сейчас, пока я чувствую себя живым, пока меня не попытались проткнуть еще чем-нибудь. Возможно, проще продать эту броню по бросовой и избавить себя и деревню от лишней головной боли.

Опираясь на верстак и превозмогая вспышки боли в ноге, я дохромал до камина. Каждое движение отдавалось в бедре электрическим разрядом. Я снял Броню Пегаса со стены. Она была неожиданно тяжелой, маслянистой на ощупь, словно под слоем вековой пыли всё еще билось сердце магического зверя. Я положил её на верстак, подставив под бледный луч луны, пробивающийся сквозь разбитое окно.

Вблизи она выглядела пугающе. Контур в моем мозгу внезапно сошел с ума. Вместо привычных векторов натяжения и износа, интерфейс заполнился помехами. Багровая сетка пульсировала, не в силах обсчитать структуру материала. Символы накладывались друг на друга, превращаясь в бессмысленный код.

Объект:??????? [Прир №%» Идентификация невозможна]

Текущее состояние: Уга(_;()%;(_: _(_%уры!*№(?№;)_Хх).

Критическ*)(Х: _)*;%№»:№»ХХХ:????: 42 дня

Я завороженно смотрел, как лунно-белые прожилки внутри кожи движутся, словно вены. Это не была просто выделка, это была какая-то застывшая магия. Я взял свой лучший резак (на самом деле свой единственный резак). Его лезвие, заточенное до состояния бритвы, должно было войти в этот материал, как в масло. Желание было простое — попробовать сделать надрез. Один крохотный срез на самом краю, чтобы понять плотность и структуру волокон, чтобы доказать себе, что я Мастер, а не случайный пассажир в этом теле. Я сосредоточился, пытаясь направить крохи доступной маны в кончик ножа, как я делал это вчера с сапогами Марты. Лезвие в руке становилось продолжением моей воли. Но стоило металлу коснуться поверхности, как всё пошло прахом. Броня Пегаса просто не поддалась. Ничего не произошло… Через секунду. Но произошло через две: Из глубины материала в месте попытки надреза вырвались тонкие, жгучие нити огненно золотой энергии — будто хлысты, и наотмашь ударили меня по запястьям, пронзая до самых костей!

— С-сука! — вскрикнул я, отпрянув и едва не лишившись чувств от внезапного шока… Она не приняла мое грубое вмешательство, мою вульгарную попытку подчинить её своей воле без должных знаний. Кожа под лезвием напряглась, становясь тверже алмаза.

Резак со звоном упал на пол, исчезая в тени под столом, а я завалился назад, врезавшись в верстак и хватая ртом холодный воздух. Ощущение было такое, будто мне в вены впрыснули жидкий огонь, наверное, так кусает кобра или Черная вдова. Боль была электрической, она пронзила всё тело до самых пят, заставляя мышцы сокращаться в судороге. Зрение на мгновение погасло. Руки горели… Я поднял их к глазам, когда зрение вернулось, и оцепенел. На ладонях вздувались красные пульсирующие полосы свежих ожогов, которые на глазах превращались в тонкие темные болезненные рубцы. Но не это было самым страшным. Инстинктивно я задрал рукава рубахи выше локтей и похолодел от ужаса. Там, на предплечьях Тео, были точно такие же шрамы. Старые отметины изогнутых линии, опоясывающие руки, словно следы от тончайшей раскаленной цепи. Некоторые были совсем бледными, почти незаметными, другие — более грубыми и глубокими.

Осознание ударило поддых сильнее, чем любая физическая боль. Теодор уже пробовал. Он годами пытался работать с отцовским наследством, пытаясь «вскрыть» его тупым упорством, яростью и отчаянием. Он резал эту кожу снова и снова, получая в ответ лишь удары магических плетей. И Броня раз за разом наказывала его, превращая его тело в карту поражений. Тео не был просто пьяницей — он был сломленным мастером, который не смог подобрать ключ к собственному дому. Каждая рюмка была лишь способом заглушить жжение этих шрамов, напоминавших ему о его одиночестве и бессилии. — Тео, Тео… мне не знакома твоя боль, дружище, но твое упорство, безумие и отвага вызывают … болезненное сожаление.

Выходит, дело не в силе и не в остроте инструмента. Кожа этого реликтового животного требовала какого-то знания. Того, что было у отца Тео, но не было у его сына.

— Нужен другой подход, — прошептал я, глядя на свои обожженные пальцы, которые едва слушались. — Глупое упорство.

Теперь я знал наверняка: Ольховая Падь дала мне убежище, фундамент, но ответы лежат в Ривенхолле. Там, где ценность этой брони — не деревенская легенда, а политика и власть. Там есть те, кто знает язык этой магии, знает ответы. Но чтобы добраться туда, мне нужно было перестать быть калекой. Мне нужно было научиться пользоваться своим Контуром так, чтобы он не выдавал ошибки при встрече с чем-то сложнее телячьей кожи. Я вернул броню на стену, превозмогая тошноту от боли и слабость в раненой ноге.

Ночь тянулась мучительно долго. Марта, заботливо присланная Стефаном, принесла травы и кувшин молока с чудесным печным хлебом, сдобренным сыром и оливковым маслом, после чего ушла. Плотник передал через жену небольшую сумму денег, сославшись на то, что сапоги превосходили задолжанную мной сумму. Думаю, ему просто стало жалко меня побитого и ограбленного) Впрочем, я был не против.

Я сидел в кресле у камина, баюкая продырявленную ногу и обожженные руки, проваливаясь в липкое полузабытье. Рана на ноге дергалась в такт пульсу, штанина присохла к коже, а отметины на ладонях отзывались жжением каждый раз, когда я пытался сжать кулак. Перед глазами плыли чертежи, схемы раскроя и золотые сетки Контура, которые теперь казались теми узорами, что появляются, когда с силой трешь закрытые от усталости веки..

Едва я заснул под утро, когда в дверь мастерской ударил резкий, властный стук. Он не был похож на робкое царапанье воришек или тяжелую, но дружескую манеру Стефана. Это был сухой, короткий удар кулаком, от которого содрогнулись стены и жалобно звякнули инструменты на полках. Звук был таким уверенным, что я мгновенно пришел в себя. С трудом поднявшись, поковылял к верстаку и прихватил ближайшее шило здоровой рукой. Прихрамывая подошел к двери. За порогом царил густой предрассветный туман, скрывающий очертания домов и делающий мир призрачным.

— Кто там? — крикнул я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, хотя всё тело била мелкая дрожь. Ответа не последовало, но стук повторился — еще требовательнее. Я сжал рукоять шила в левой руке, и отворил тяжелую дверь так, что рука с ним оставалась невидимой за дверным полотном.

На пороге стоял мужчина, чья фигура в тумане казалась высеченной из глыбы базальта. Высокий, пугающе широкоплечий, в плаще из грубого вощеного хлопка с ружьем из великолепной вороненой стали на перевес. От него пахло хвоей, порохом и старой кровью. Охотник. Его лицо было пересечено глубоким шрамом, уходящим под капюшон, а взгляд был тяжелым и пронзительным, как у хищника, вышедшего на след добычи.

— Я ищу Александра Эйра, — Он развернул перед моим лицом кусок велена. На лоскуте отчетливо виднелось тисненое клеймо в виде крыла Пегаса, а рядом — расписка с размашистой подписью моего отца и словами: «Пожизненная гарантия мастерской Эйров».