Кожевник из Долины Ветров

Глава 4. Шепот из снов

Сон не пришел мягко. Он обрушился на меня, как рулон тяжелого, пропитанного сыростью и запахом воска сукна, выбивая воздух из легких и увлекая в вязкую, теплую темноту. Сознание, измотанное многочасовой битвой с неподатливым чепраком и капризной телячьей кожей, провалилось в глубину, которая мгновенно перестала быть пустой. Она пахла. Не кислым, тошнотворным перегаром Тео, от которого закладывало уши, а благородным воском, терпким маслом для пропитки, свежей стружкой и… электричеством. Так пахнет воздух за секунду до того, как молния распорет небо надвое.

Мои глаза, веки которых еще мгновение назад весили, должно быть, тонну, распахнулись. Мир вокруг стал огромным, резким и пугающе ярким. Я смотрел на него снизу вверх, из тела ребенка лет десяти. Я был Тео — маленьким, с чистыми, еще не загрубевшими руками и горящими глазами, полными обожания.

— Смотри на срез, Тео. Не на нож, а на то, как кожа расходится под ним. Она сама подскажет, куда вести лезвие, если ты перестанешь ей мешать.

Голос отца звучал спокойно и густо, как гул работающей мельницы. Он сидел на низком табурете, его огромные, мозолистые ладони накрывали мои маленькие кисти, направляя движение. Мы вместе вели резак по куску тонкой, эластичной замши. Я чувствовал, как напряжены мои мышцы, как я боюсь совершить малейшую ошибку, способную испортить дорогой материал, но спокойствие отца передавалось мне через прикосновение.

— Кожа — это не ткань, сын, — продолжал он, и я чувствовал вибрацию его грудной клетки своей спиной. — Ткань послушна, она соткана человеком. Кожа же когда-то жила, дышала, бегала по лесам. У неё есть память. Если ты будешь бороться с ней, она сожмется, перекосится, подведет тебя в самый нужный момент. Подчинись её направлению, и она станет твоим щитом. Видишь эти поры? Здесь зверь зацепился за колючий куст, когда был еще молодым. Кожа здесь чуть плотнее, она помнит сопротивление. Здесь нож должен идти чуть круче. Слышишь?

У маленького Тео получалось. Я чувствовал его детский триумф, когда лоскут мягко, почти беззвучно отделился от основного куска, открывая идеально ровный край. Александр одобрительно хмыкнул и потрепал меня по волосам, оставив на макушке запах дегтя и хвойной смолы.

— У тебя чуткие руки, сын. Куда чутче, чем были у меня в твоем возрасте. Ты не просто режешь, ты будто слышишь, о чем молчит материал. Это дар. Ремесло можно выучить, можно набить руку на тысяче подметок, но искру в пальцах не купишь ни за какие золотые Ривенхолла. Береги её. Никогда не делай ничего вполсилы, Тео. Кожа чувствует ложь так же остро, как человек — холод.

Этот фрагмент сна был пропитан почти физически ощутимым теплом. Я, Артур Рейн, видевший сотни мастеров на трех континентах, внезапно осознал: Теодор Эйр не был бездарностью. Он рос как настоящий, чистокровный наследник династии. Он был невероятно способным, он схватывал тончайшие нюансы выделки и кроя на лету, он обожал этот процесс. В его детском сознании мастерская была не местом каторжного труда, а храмом, где совершалось чудо превращения шкуры в искусство. А отец был верховным жрецом этого храма. Я чувствовал, как Тео тогда, в десятилетнем возрасте, мечтал лишь об одном — стать таким же, как отец. Не ради денег, а ради этого чувства абсолютной власти над материалом.

Но сон дрогнул. Картинка смазалась, как акварель под дождем, и время сделало резкий, болезненный скачок вперед.

Теперь я стоял в той же мастерской, но уже юношей лет двадцати пяти. Плечи раздались вширь, руки стали уверенными, покрытыми мелкими рабочими шрамами и въевшейся в поры краской. Это был расцвет Тео. Его амбиции бурлили, как молодое вино в закрытой бочке. Он уже не просто подмастерье — он полноправный помощник, чьи работы староста Пади ставил в пример городским мастерам. Я чувствовал его силу, его гордость и ту опасную самоуверенность, которая всегда предшествует большому падению.

Александр сидел за основным верстаком. Он заметно постарел, в бороде прибавилось седины, а под глазами залегли глубокие тени. На столе перед ним лежала материал, который был не знаком мне, что сразу приковало мой взгляд — и взгляд Контура, который даже в пространстве сна отозвался тихой, предупреждающей вибрацией в моем затылке. Это была кожа той самой брони, что висит над камином. Названия ее я не знал, но контур распознал тот самый источник чудовищной силы. Это был нагрудник, выполненный из кожи, которая казалась полупрозрачной, словно застывший темный мед, но при этом обладала плотностью титановой пластины. Под её поверхностью медленно пульсировали золотистые нити, сплетаясь в узоры, которые не имели ничего общего с привычной анатомией. Это была магия, ставшая плотью.

— Отец, дай мне закончить левый наплечник, — голос молодого Тео звучал самоуверенно, с той ноткой вызова, которая свойственна талантливым юнцам. — Я три дня наблюдал за тем, как ты закладывал внутренний шов. Я повторю его один в один. Моя рука сейчас тверже твоей, ты ведь сам вчера жаловался, что пальцы немеют к вечеру. Я сделаю это идеально. Пора мне взяться за настоящие заказы.

Александр медленно, словно через силу, отложил стилус из кости и поднял голову. В его взгляде не было привычного одобрения.

— Твоя рука тверда, Тео. Это правда. И мастерства в тебе сейчас больше, чем во всех сапожниках Долины Ветров. Ты умеешь делать вещи красивыми, ты умеешь делать их прочными. Но эта вещь… — он осторожно, кончиками пальцев коснулся индиговой кожи. — Она не для простых рук. Это Броня Пегаса, сын. Древний заказ, который наша семья хранит и ведет поколениями. Чтобы работать с ней, недостаточно быть просто лучшим кожевником. Нужно право.

— Какое еще право?! — вспылил Тео, и я почувствовал, как в его груди вскипает горячая, колючая обида. — Я лучший в округе! Я сшил те сапоги для Лорда из Ривенхолла, и он не нашел ни одного изъяна, заплатив двойную цену. Почему ты прячешь от меня самое главное? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я испорчу твой шедевр? Я Эйр, отец! Моё имя — это и есть моё право!

— Я доверяю тебе больше, чем самому себе, — печально ответил Александр, и его голос прозвучал как приговор. — Но ты еще не нашел свою «искру», сын. Ты работаешь головой и безупречной техникой. Ты — математик от ремесла. Но ты еще не научился отдавать частицу своей сути материалу. Броня Пегаса — это не просто кожа. Это живая энергетическая структура. Она отвергнет любого, кто попытается подчинить её одной лишь силой таланта или знаний. Она должна признать в тебе… родственную душу. Ты еще не готов, Теодор. Не потому, что ты плох. А потому, что ты слишком спешишь стать великим, забывая о том, что мастер — это прежде всего проводник. Кожа Пегаса не терпит гордыни. Она терпит только служение.

Тео закусил губу до крови. В его душе бушевал пожар. Он чувствовал себя запертым в золотой клетке отцовского авторитета. Ему казалось, что Александр просто не хочет делиться секретом, боится потерять статус единственного хранителя тайны Эйров. Именно в этот момент в сердце Тео зародилась та самая трещина, которая позже расколет его жизнь. Он решил, что отец просто завидует его молодости. Глупец. Какой же он был глупец.

Сон снова дернулся, вырывая меня из солнечного утра. Краски потускнели, мастерская заполнилась едким серым туманом, запахом гари и тяжелым, липким ароматом лекарственных трав.

Александр Эйр умирал. Долго, мучительно, со свистом в легких, который разрывал тишину мастерской каждую ночь. Броня Пегаса так и лежала на столе — незаконченная, с оборванным рядом золотистых стежков на горловине. Она выглядела тусклой, серой, словно разделяла угасание своего создателя.

— Я доделаю её, отец… — шептал Тео, сжимая горячую, иссохшую руку Александра. — Клянусь тебе памятью матери, я закончу твой труд. Ривенхолл узнает, что Эйры не прервали свой путь… Все будут помнить твое имя, отец. Я обещаю.

Александр с трудом приоткрыл мутные глаза. В них не было гордости — только тихий, ледяной ужас.

— Нет… Теодор… послушай меня… Отговорить бы тебя, да знаю, что ты в меня уродился — упрямый, как лесной вепрь. Это бремя не для тебя. Если не найдешь ключ… если искра не загорится внутри… эта броня сожрет тебя. Она станет твоей клеткой. Ты не сможешь жить в тени того, что не в силах завершить. Оставь её. Будь просто хорошим кожевником, прошу… Это честный труд. Живи своей жизнью, а не моей смертью… Пообещай…

Но Тео не послушал. Он дал клятву. Громкую, торжественную клятву, которая стала для него смертным приговором. Он думал, что клятва даст ему силу. Но не знал, что клятва без силы — это просто петля на шее.

Я видел, как после похорон Тео остался один. В этой огромной, внезапно ставшей чужой мастерской. Он садился на табурет отца, и его накрывало волной одиночества. Всё вокруг напоминало об Александре: его любимый молоток, его кружка на полке, его запах, который еще долго не выветривался из углов. Тео бросался к Броне Пегаса не из амбиций. Он хватался за неё, как за спасательный круг. Он верил: если он закончит её, если выполнит клятву — отец останется с ним. Хотя бы в его сердце. Хотя бы в чувстве выполненного долга.

Но кожа Пегаса не поддавалась. Я физически ощущал его ярость, когда лучшая игла из закаленной стали ломалась о кожу Пегаса, словно о гранитный валун. Я чувствовал его ледяное отчаяние, когда он раз за разом пытался проложить хотя бы один шов, но нить просто рассыпалась в серый пепел, не выдерживая магического напряжения артефакта. Кожа будто смеялась над ним, выталкивая его инструменты. Он не был никчемным. Он был гениальным мастером, который столкнулся с силой, стоящей выше законов физики. И с каждой сломанной иглой Тео чувствовал, как Александр отдаляется. «Я предаю его», — думал Тео. — «Я не достоин его имени. Прости меня, отец».

Он не был эгоистом. Он был сыном, который не смог пережить потерю. Каждый провал у верстака был для него новым ударом — будто он снова хоронил отца. Шепот соседей за окном лишь подливал масла в огонь. «Сын не ровня отцу». Эти слова резали Тео больнее любого ножа. Он пил, потому что в тишине мастерской голос отца становился всё тише, а тишина — всё громче. Он пил, чтобы заглушить это невыносимое чувство, что он подвел единственного человека, который его любил. Он пил, чтобы не видеть пустое кресло. Чтобы не чувствовать себя брошенным ребенком в теле взрослого мужчины.

— Боже, Тео… — подумал я, ощущая эту многолетнюю, выматывающую душу боль как свою собственную. — Теперь я понимаю. Ты обещал невозможное и сломался под весом этой клятвы, как перегруженная балка. Ты не был плохим мастером. Ты был слишком хорош, чтобы усомниться в себе, ты хотел быть великим сыном великого отца».*

В этот момент в глубине моего — нашего — сознания произошло нечто странное. Сознание Артура Рейна, циничного модельера из Москвы, знающего себе цену, и сознание Теодора Эйра, затравленного наследника Долины Ветров, окончательно сплавились в единый монолит. Презрение исчезло, сменившись глубоким, родственным пониманием. Мы оба были мастерами, потерявшими всё. Мы оба были одиноки в толпе. Но теперь у нас был общий путь. Его боль стала моим опытом, его руки — моими инструментами.

Сон начал медленно таять, как утренний туман над рекой…

Я почувствовал, как холод мастерской возвращается в мои кости, но это был уже не тот промозглый, липкий холод безнадежности. Это был бодрящий холод предрассветного часа, когда мир замирает в ожидании первого луча. Холод, который требует действия, а не жалости.

Я открыл глаза.

В мастерской было серо и холодно. Рассвет едва пробивался сквозь стекла, а я всё еще сидел на табурете, уронив голову на верстак. Щека онемела от соприкосновения с жестким чепраком. Я медленно выпрямился, взгляд упал на старый молоток Александра, лежащий на краю стола. Я осторожно взял его в руку. Рукоятка была отполирована ладонью отца за долгие годы и отдавала в ладонь тепло дерева, и… тепло воспоминаний.

— Теперь я понимаю, — прошептал я. Голос был хриплым, но твердым. — Ты не хотел, чтобы я мучился. Ты хотел, чтобы я был счастлив.

Мой взгляд застыл на броне, висящей над камином. Теперь она не вызывала у меня страха или злости. Только тихую грусть.

— Я сделаю это, папа, — сказал я тишине. — Не потому, что обязан, а потому, что ты меня научил любить это дело. И я покажу им, на что способны Эйры.

Теперь я знал, почему Контур в первый день пометил её как «неизвестный артефакт». Теперь я понимал, почему её энергетическая структура казалась мне разорванной и хаотичной. Она ждала. Ждала ту самую «искру», которой не было у Тео, и которую мне, Артуру, еще только предстоит найти в этом странном мире. Но Александр был прав в главном: ремесло — это не только техника. Это воля. И, возможно, мой московский цинизм в сочетании с мастерством Тео и станет тем самым «ключом», о котором шептал старик.

Я подтянул к себе колодку с сапогом Марты. У меня оставалось всего несколько часов до того момента, когда солнце встанет в зенит и Марта придет к колодцу за водой. Ольховая Падь ждала моего провала. Староста, кузнецы, Стефан — они все ждали, что «пьяница Тео» снова выкатит какую-нибудь кривую, убогую поделку, над которой можно будет посмеяться.

— Вы очень сильно удивитесь, господа, — хмыкнул я, беря в руки шило.

Я не чувствовал усталости. Мана, восстановившаяся за время этого тяжелого, многослойного сна, ровным, прохладным потоком текла в мои пальцы. Контур самопроизвольно активировался, подсвечивая край кожаной заготовки чистым, уверенным синим светом. Сегодня я шил не просто обувь для деревенской женщины. Я шил первый шаг к возвращению чести семьи Эйр. Я использовал всё, что знал Артур Рейн о гармонии линий и эстетике высокой моды, и всё, что умел Теодор Эйр по прочности и характере материалов этого мира. Стежок. Еще один. Нить, пропитанная специальным восковым составом, ложилась идеально ровно, с тихим сухим щелчком врезаясь в плоть чепрака. Я чувствовал сопротивление кожи каждой клеткой своих ладоней. Это было то самое благословенное состояние «потока», когда инструмент становится частью нервной системы, а рука движется быстрее, чем успеваешь подумать. Каждое движение было выверено до миллиметра. Я не просто соединял детали, я создавал структуру.

Под моими пальцами грубый фартук покойного Александра, на котором всё еще виднелось клеймо с крылом Пегаса — символ былого величия, — срастается с изящным голенищем из телячьей кожи. Я шерфовал края до такой тонкости, что они становились почти прозрачными на свету, создавая бесшовный переход, который в этом мире считался невозможным без использования сложной магии. Мой глаз, натренированный на лучших подиумах Москвы и Лондона, замечал малейший перекос, а руки Тео мгновенно исправляли его. Тремор стал заметно меньше, он не прошел полностью, но та сосредоточенность, с которой я был погружен в работу, действовала как непоколебимый фокус. Как, когда выпиваешь энергетик, находясь в совершенно убитом состоянии, и не понимаешь, откуда в твоем теле вновь появилась энергия. И как и действие энергетика, действие сосредоточенности тоже должно было скоро пройти…

За окном начал просыпаться поселок. Послышались первые крики петухов, отдаленный скрип колодезного ворота, ленивый лай собак на окраине. Слышно было, как кто-то прогнал скотину на пастбище. Но для меня время застыло. Существовал только этот пятачок света от догорающей свечи и пара сапог, которые постепенно обретали свою окончательную, хищную и стремительную форму. Я вкладывал в них всё: горечь Тео, гордость Александра и мой собственный азарт выживания.

Я работал молча, с какой-то яростной вовлеченностью. В моей голове больше не было разделения на «я» — московский модельер и «он» — деревенский изгой. Мы были одним Мастером. Мастером, который точно знал, что делает. Каждый удар молотком по ранту отдавался в моей груди чувством завершенности.

Когда солнце наконец коснулось верхушек старых ольх, заливая мастерскую холодным, слепящим золотом, я отложил инструменты.

На верстаке стояла пара сапог. Они не были похожи ни на что, виденное в этой глухомани. Тяжелый, надежный низ, способный выдержать камни горных троп и сырость низин, плавно переходил в мягкое, изящное голенище, которое я выправил с такой тщательностью, будто это был шелк для императорского подиума. Силуэт сапог был агрессивным, но благородным. Они заставляли держать спину прямо. Это были сапоги, в которых невозможно было просто «плестись» — в них хотелось шагать к великой цели, чеканя шаг по брусчатке столицы.

Я вытер обильный пот со лба рукавом и улыбнулся — впервые за всё время пребывания в этом мире. Это была улыбка человека, который точно знает: первый бой выигран на его условиях. Сапоги стояли предо мной, как маленькие произведения искусства, готовые заявить о себе. Как будто это моя дипломная работа, и я чертовски хорош!)

— Пора, Марта, — сказал я тишине мастерской, чувствуя, как внутри ворочается новая, еще не осознанная до конца сила. — Пора показать этой деревне, что Эйры вернулись. И на этот раз мы не просто вернулись — мы пришли за своим.

Я взял сапоги, бережно завернул их в чистую, заранее приготовленную тряпицу и уверенно шагнул к двери. Скоро полдень.