Кожевник из Долины Ветров

Глава 3. Ревизия и Контур

Холод был первым, что я почувствовал. Он пробирался под кожу, бесцеремонно выталкивая меня из вязкого оцепенения. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь: передо мной была иссеченная глубокими бороздами столешница, а в нос бил густой запах застоявшейся пыли и вчерашнего кислого кваса. На попытку пошевелиться тело отозвалось глухим, протестующим стоном. Шея затекла так, будто её зажали в тиски, а поясница превратилась в монолитную плиту боли. Но, несмотря на это, я чувствовал странную свежесть. Тот мутный туман, что застилал сознание в первые сутки, наконец рассеялся. Артур Рейн внутри меня перестал бороться с Тео Эйром, да и какой в этом смысл — мы сплавились в нечто единое, общее, обладающее телом одного и волей другого.

Я проспал около двенадцати часов. Судя по бледно-серому свету, льющемуся из щелей в рассохшихся ставнях, наступил рассвет. Я медленно поднялся, слыша, как суставы один за другим издают сухие щелчки. Голод перестал быть острой болью, превратившись в фоновое рычание где-то в глубине живота. Однако вместе с физическим истощением пришло и кое-что новое — едва уловимая вибрация в кончиках пальцев, признак восстанавливающейся энергии.

Внутри, в районе солнечного сплетения, я ощущал легкое, едва заметное покалывание. Словно под ребрами медленно вращался маховик, наливаясь едва заметным золотистым свечением.

Статус маны: 18 %

Система Контура: Стабильно. Готовность к полной инициации

Восемнадцать процентов. После вчерашнего полного нуля это казалось целым состоянием. Этого объема должно было хватить, чтобы запустить «Контур» не в режиме коротких вспышек, а как полноценный аналитический инструмент для проектирования, а может, он способен еще на что-то? Механизм восстановления мне так и не ясен, за исключением сна. Что ж теперь, в любой непонятной ситуации ложиться спать? Я глубоко вздохнул, чувствуя, как расправляются легкие. Пора было переходить от слов к делу. У меня оставалось меньше сорока восьми часов, чтобы доказать этому захолустью, что фамилия Эйр всё еще что-то значит.

Я подошел к старому сундуку в углу. Вчера у меня не хватило сил даже откинуть его тяжелую, обитую потемневшим железом крышку, и он казался мне монолитным гробом моих надежд. Теперь же я ухватился за кожаную петлю и потянул вверх. Петли пробудились протяжным, жалобным скрипом, но поддались.

Внутри пахло дегтярным мылом, застарелым жиром и чем-то металлическим. Сверху лежал ворох тряпья, который я небрежно отбросил в сторону. Под ним обнаружились запасы кожи. То, что нужно! Я начал вынимать их один за другим, раскладывая на чистом полу, стараясь не поднимать лишней пыли.

Здесь был кусок жесткого вола — годится разве что на подошву, но и тот был подпорчен сыростью по краям. Был рулон грубой овчины, мездра которой на ощупь напоминала наждачную бумагу. Я хмурился всё сильнее. Это был материал для простых рабочих бахил, но не для того, что я задумал. Для сапог Марты мне нужна была кожа, способная держать форму, но при этом достаточно пластичная, чтобы не превращать каждый шаг в пытку.

И тут, на самом дне, я нащупал нечто тяжелое и плотное.

Я вытянул это на свет. Тяжелый кожаный фартук. Он был сшит из великолепного, массивного чепрака — самой ценной части шкуры, взятой со спины животного. Несмотря на годы забвения, кожа сохранила свою стать. Она была темной, маслянистой на ощупь, пахнущей настоящим ремеслом — горьким дубом и животным теплом.

Но главное было в центре груди. Выжженное клеймо. Тонкие, уверенные линии складывались в расправленное крыло. Крыло Пегаса. Фамильный знак дома Эйр. Ирония судьбы: человек с таким гербом спился в деревне, название которой начиналось со слова «Падь».

Я провел пальцами по клейму. Оно было глубоким, качественным, сделанным рукой человека, который не сомневался в своем праве метить мир этим символом. Отец Тео гордился этим знаком. Теперь этот фартук был последней нитью, связывающей меня с прошлым этого дома. И именно его мне предстояло уничтожить, чтобы создать будущее.

— Прости, отец, — прошептал я. Голос больше не дрожал, в нем появилась та самая сухая деловитость, с которой я когда-то отдавал распоряжения в закройном цехе. — Но твоя броня послужит кому-то другому.

Я разложил фартук на верстаке. Решение было принято, но прежде чем взяться за нож, мне нужно было провести сканирование. Я сосредоточился, вызывая то самое чувство покалывания в висках, которое теперь воспринималось не как болезнь, а как рабочий инструмент.

— Контур. Инициация. Полный анализ.

Мир вокруг меня вздрогнул. Цвета потускнели, уступая место глубокому синему полумраку, в котором всё стало казаться прозрачным. Стены мастерской превратились в сетку координат, а сам воздух будто загустел, пронизанный золотистыми нитями маны. К этому проявлению Контура привыкнуть не было времени, поэтому я стоял с открытым ртом, настолько это было волшебно.

Объект: Фартук кожевенный. [Владелец: Александр Эйр]

Материал: Воловья кожа (Чепрак)

[Анализ структуры…]

Перед моими глазами фартук вспыхнул сложной картой. Большинство зон горело ровным изумрудным светом — кожа была в отличном состоянии, жир предохранил волокна от гниения. Но местами начали проступать тревожные алые пятна, скрытые под поверхностью.

[Внимание: Скрытые дефекты обнаружены]

[Координата 12.44: Глубокий шрам от прижизненного повреждения. Ослабление волокон на 40 %]

[Координата 38.15: Зона неравномерного дубления. Повышенная ломкость]

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня холодный профессионал Артур довольно потирает руки. Без Контура я бы никогда не заметил этого шрама под слоем дегтя. Я бы вырезал деталь, и через месяц сапог лопнул бы именно в этом месте. Рядом расположились старые заготовки сапог, которые когда-то начал делать Тео. Система тут же подсветила их ядовитым малиновым цветом, от которого буквально резало глаза.

Объект: Испорченная заготовка

Материал: Телячья кожа

Критическая ошибка кроя. Направление волокон нарушено. Изделие не пригодно к эксплуатации

— М-да, Тео, — пробормотал я, разглядывая хаотичные разрезы на старой коже. — По какой причине ты перенял мастерство отца? Ты не чувствовал материала, ты просто боролся с ним.

Шок от того, насколько глубоко мой предшественник умудрился испортить материал, был почти физическим. Однако это не выглядело как неумение — это было наплевательство. Он кромсал драгоценную шкуру, как кусок дешевой мешковины. В тех местах, где кожа должна была тянуться при ходьбе, он закладывал жесткий край. Там, где требовалась жесткость для удержания пятки — он оставлял слабину.

На секунду я закрыл глаза, впитывая информацию. Контур мигнул, сообщая, что мана падает, но я уже получил то, что хотел. У меня в голове сложилась идеальная выкройка. Я знал, как разложить детали на фартуке отца так, чтобы обойти все «красные зоны» шрамов. И, самое главное, видел, как расположить основную деталь голенища, чтобы фамильное клеймо — крыло Пегаса — оказалось ровно на внешней стороне лодыжки. Оно должно было стать не просто украшением, а визуальным якорем, заявляющим о возвращении мастера.

Я отключил Контур. Мир вернул свои обычные, пыльные цвета. Голова слегка кружилась, а во рту появился металлический привкус, но в руках зудело желание начать.

Однако сначала — инструменты.

Что мы имеем: шилья, ножи, кронциркули. В моем прошлом мире я работал с лучшим оборудованием. У меня были лазерные раскройщики, японские ножницы, стоимость которых равнялась бюджету маленького города, и швейные машины, способные шить шелковую паутину. Здесь же передо мной лежали куски ржавого железа, которые Тео, кажется, использовал даже вместо открывашек для бутылок.

Первым делом шорный нож — закругленный «полумесяц», классический инструмент кожевенника. Он был тупым, как обух топора. На лезвии виднелись зазубрины, будто им пытались рубить гвозди.

— Привет, старина, кажется, мы знакомы) — я покачал головой, ощущая почти физическую обиду за инструмент.

Принято считать, что в этих «ваших Москвах» и «Лондонских институтах» сплошь белоручки, бузинной палочкой указывающие эльфам, какие ткани сшивать, и какой пыльцой их посыпать. К счастью, это заблуждение. Азам, истории, становлению ремесла посвящается отдельный курс, и практика, практика… Ты, как хирург, и не думай, что будешь пришивать только сиськи моделям. Правда в том, что большинство уже определилось с профессией, и «ненужную» информацию просто отфильтровывает, забывает. Не пристало ведь модельеру опускаться до сапожника. К счастью, жизнь не всегда предсказуема.

Я нашел в углу точильный камень. Он был неровным, с выработкой посередине, но это было лучше, чем ничего. Уселся на табурет, положил камень на колени и начал долгий, медитативный процесс заточки.

Вжик. Вжик. Вжик.

Звук стали о камень успокаивал. Я старался держать идеальный угол в двадцать градусов. Мои пальцы, привыкшие к тонким иглам и невесомому шелку, протестовали против веса тяжелого ножа. Рукоять была неудобной, слишком широкой для моей нынешней, исхудавшей ладони. Мне было непривычно чувствовать такую массу металла. В мире высокой моды кожа была лишь одним из материалов, послушным и нежным после химической обработки. Здесь кожа была зверем, которого нужно было укротить силой мышц.

Через час нож начал блестеть холодным, опасным блеском. Я провел большим пальцем по кромке — кожа на подушечке едва заметно разошлась, оставив тонкую алую нитку крови. Достаточно остро.

Я вернулся к верстаку. Фартук Александра Эйра лежал передо мной, как пациент на операционном столе, а рядом сиротливо покоились те самые заготовки, которые Контур ранее пометил ядовитым малиновым светом.

Проблема была очевидна: если я сошью сапоги целиком из отцовского фартука, Марта не сможет в них ходить. Тяжелый, почти пятимиллиметровый чепрак превратит изящную женскую ножку в кандалы. Я обещал ей легкость, а не пытку. Мне нужен был компаньон — мягкая телячья кожа, способная облегать голень.

При внимательном рассмотрении без магии заготовки Тео выглядели еще печальнее: засаленные, с неровными краями, изрезанные дрожащей рукой алкоголика. Но это была именно телячья кожа — тонкая, нежная, когда-то дорогая.

— Ну же, Тео, оставь мне хоть один чистый лоскут, — пробормотал я, расправляя обрезки.

Контур неохотно подсветил старую кожу. Она была «уставшей». Поверхность местами пошла микротрещинами от неправильного хранения, а там, где Тео пытался её натянуть на колодку, волокна были опасно истончены. Это были не «волшебные черевички» из сказки, а остатки былой роскоши, требующие реанимации. Однако для голенища, где нагрузка минимальна, они могли подойти, если подойти к делу с умом.

Мой план созрел мгновенно. Комбинировать.

Чепрак с фартука пойдет на «силовой каркас»: жесткий задник, удерживающий пятку от завала, и подносок, формирующий силуэт. Это будет броня, ортопедический фундамент, который выправит походку Марты. А телячья кожа с заготовок станет мягким верхом, дарящим комфорт.

Я взял мел и начал наносить линии. Рука всё еще слегка подрагивала — отголоски многолетнего саморазрушения Тео не уходили так быстро, как мне хотелось бы, но я зажимал кисть другой рукой, заставляя линии ложиться ровно. Я не нуждался в том, чтобы снова звать Марту для обмеров. Мой глаз, натренированный тысячами примерок, считал её параметры ещё там, у колодца. А Контур, просканировав её старые, разбитые сапоги, выдал мне точную цифру деформации стопы. В углу верстака я нашел старую мерную ленту Тео с пометкой "М" — цифры сошлись идеально. Теперь мне была известна не просто длина её стопы, но и те критические точки, где кожа должна была держать удар, а где — давать свободу

Я начал резать фартук, вкладывая в каждое движение вес собственного тела. Сталь вошла в чепрак с сочным, плотным звуком, напоминающим хруст спелого яблока. Это не было похоже на работу с шелком. Кожа сопротивлялась, она требовала силы плеча и абсолютной уверенности. Я чувствовал, как пот начинает выступать на лбу, стекая к глазам и разъедая их. Инструмент казался мне чудовищно грубым — там, где я привык работать кистью, здесь приходилось давить всем предплечьем.

— Тише, Артур, тише, — шептал я себе под нос, чувствуя, как нож пытается соскользнуть на крутом изгибе чепрака. — Это не батист. Это плоть земли, у нее свой характер.

Самым сложным было вырезать союзку — деталь, закрывающую подъем стопы, — так, чтобы захватить кусок с клеймом. Ошибка в миллиметр — и Пегас превратится в бесформенный шрам. Я затаил дыхание, ведя лезвие по дуге, чувствуя каждую жилку в структуре кожи. Волокна чепрака сопротивлялись, пытаясь увести нож в сторону. Когда деталь с крылом Пегаса наконец отделилась от фартука, я почувствовал странное опустошение, смешанное с триумфом. Клеймо Александра Эйра теперь должно было стать сердцем нового изделия.

Затем наступил черед «вторичного» материала. Работать с телячьей кожей из старых заготовок было еще сложнее. Она была капризной. Мне приходилось буквально выгадывать чистые сантиметры между порезами, оставленными Тео. Я чувствовал себя хирургом, собирающим лицо по кусочкам. Эта кожа не была идеальной — местами она была пересушена, и мне пришлось втирать в неё остатки старого жира, чтобы вернуть хоть какую-то эластичность.

Следующие несколько часов превратились в бесконечный цикл: разметка, резка, подгонка. Я работал вручную, экономя ману. Я соединял несоединимое: массивную «броню» фартука и тонкую кожу заготовок. Чтобы переход не выглядел уродливо, я использовал технику, которой не знали в этой деревне — многослойное шерфование. Я срезал края чепрака до толщины бумаги, чтобы они плавно «вливались» в тонкую телятину.

Это была адская работа. Мои ладони быстро покрылись болезненными красными пятнами. Грубые на первый взгляд руки Тео давно отвыкли от таких нагрузок, и воспринимали их, как нежные руки юнца-подмастерья. Пробивать отверстия шилом одновременно через дубовый чепрак и капризную телятину было мукой. Нож постоянно тупился, и мне приходилось возвращаться к точильному камню каждые пятнадцать минут.

До боли в суставах я скучал по своей швейной машинке «Bernina» с её идеальным, шепчущим ходом. Здесь моим единственным союзником было ржавое шило и суровая вощеная нить, которая нещадно резала пальцы при каждом затягивании стежка.

Мне мешала сама логика инструментов. Кожевенное дело — это работа с объемами, а я всегда мыслил драпировками. Но когда я начал собирать заготовку на колодке, то, черт возьми, увидел магию. Комбинирование материалов сработало. Из-за разницы фактур сапог выглядел необычно — мощная, надежная нижняя часть с гордым фамильным клеймом переходила в мягкие, благородные складки голенища. Для Ольховой Пади это было чем-то из другого мира, чем-то слишком изящным для этих грязных дорог, но при этом пугающе функциональным.

К середине дня я закончил предварительную сборку. Мои пальцы были в мелких порезах, спина горела, но азарт мастера вел меня вперед. Это не были те уродливые, мешковатые изделия, которые шили местные. Это были сапоги с характером: стремительные линии, жесткий анатомический задник, который заставит Марту держать спину прямо, и это клеймо, превращающее вещь в символ возвращения Александра Эйра. Пусть и руками его непутевого сына.

Я сделал перерыв, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая мастерскую в тревожные багровые тона. В помещении стало слишком темно для чистовой работы. Подошел к столу, где лежал остаток вчерашнего хлеба. Он стал еще тверже, напоминая кусок дерева, но сейчас мне было всё равно. Я жевал его, запивая остатками кислого кваса, и глядел на свои руки — грязные, в пятнах дегтя, сажи и засохшей крови.

— Ну что, Артур, — тихо сказал я, разглядывая сломанный ноготь на указательном пальце. — Раньше ты выбирал шелк под цвет глаз топ-моделей в свете сафитов в «Гостином дворе» Теперь ты режешь фартук покойного отца в вонючей мастерской, чтобы спасти свою шкуру.

И, странное дело, я не чувствовал унижения. Напротив, в этом процессе было что-то первобытное, честное и пугающе правильное. Здесь не было места фальши. Если ты плохо заточил нож — кожа не отрежется. Если ты криво пробил отверстие — шов разойдется. Здесь мастерство измерялось не аплодисментами критиков, а тем, сможет ли женщина пройти лишнюю милю без боли.

Я вернулся к верстаку, зажег последний огарка свечи, который нашел в ящике. Господи, как же мне не хватало теплого равномерного диодного освещения… Пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, превращая мастерскую в пещеру алхимика. Я начал сшивать детали «седельным швом» — две иглы навстречу друг другу. Игла входила в отверстия с трудом, нить резала пальцы даже через куски ткани, которыми я обмотал суставы.

Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми слоями. Сознание начало путаться, подкидывая обрывки воспоминаний: вспышки камер, шелест платьев, чей-то смех… и тут же — суровый взгляд отца Тео, который мерещился мне в каждом темном углу. Мне казалось, что за спиной действительно кто-то стоит. Кто-то большой, пропахший табаком и кожей, молчаливо наблюдающий за тем, как я уродую его фартук. Я не оборачивался. Я просто продолжал тянуть нить, стежок за стежком, вкладывая в каждый рывок остатки своей жизненной силы.

В какой-то момент я понял, что глаза закрываются сами собой, а пальцы больше не слушаются, превратившись в негнущиеся палки. Руки опустились на колени, в которых был зажат недошитый сапог. Свеча догорела до самого основания, вспыхнула в последний раз и погасла, пустив тонкую струйку едкого дыма в холодный воздух мастерской.

Я не нашел в себе сил доползти до кровати, а просто уронил голову на сложенные руки прямо на верстаке, рядом с готовыми деталями и фамильным клеймом Эйров.

Мой первый полноценный рабочий день в Ольховой Пади закончился полным истощением. Я засыпал с одной единственной мыслью, которая пульсировала в висках: завтра я должен закончить. Потому что в этом мире у меня больше нет права на ошибку. И в этом наступающем сне я впервые за долгие годы почувствовал не привычную тревогу перед показом, а странное, глубокое тепло — словно чья-то большая рука в кожаной перчатке на мгновение легла мне на плечо.

*Это конец 3 главы. Друзья, ставьте лайки! Это мотивирует автора на дальнейшую работу) И спасибо, что остаетесь с Артуром, ему нужна поддержка