Кожевник из Долины Ветров

Глава 9. Торг

Весь следующий день планировалось провести в поисках ответов:

Что было «до»? Где я? Кто распоряжается моей судьбой теперь? Но самое главное — существует ли в этой проклятой системе, подменившей мою реальность, хоть одна лазейка, ведущая назад? Мириться с порядком вещей, лишившим меня прошлого, не входило в мои планы. Артур никогда не принимал поражений, а эта «игра» выглядела как самый масштабный факап в истории. Удивительным образом я принял ее правила несколько дней назад даже не задумываясь, как в эту «игру» попал. Психика просто вытеснила, вырвала кусок моей настоящей жизни, без которого держаться за нее не было смысла. Проснулся, улыбнулся, и ладно. Нет уж. Теперь я буду устанавливать правила…

Утро началось с ревизии остатков рассудка. Мне нужно было вернуть себя! Пальцы потянулись к ящику верстака, где лежала вчерашняя поделка. Тряпичная кукла из ситца в горошек в окружении грубых инструментов кожевника вносила диссонанс, но в её стежках и ласкутках была заключена правда, которая жгла сильнее любого клейма.

Я вспомнил, как эту куколку, вернее, такую же… я сшил шесть лет назад. Соне тогда исполнился год. Вспомнил, что жена, да, это точно была жена, заливисто смеялась, глядя, как я — человек, чьи костюмы носили на приемах в Кремле — с маниакальным упорством подбираю нитки для крошечного платья. Дочка вцепилась в игрушку своими пухлыми пальчиками и с тех пор практически с ней не расставалась. Она была с ней и в тот день, на заднем сиденье, когда мир превратился в скрежет металла и крики… Вспомнил… Но это были крохотные эпизоды, слайды без контекста и движения, я бережно собирал их, боясь упустить хоть один.

Поделка перекочевала во внутренний карман рубахи, прямо к груди. Крошечный узелок ткани стал единственным физическим доказательством того, что всё мое прошлое не было галлюцинацией умирающего мозга. «Контур», — позвал я мысленно, глядя на танцующие в лучах солнца пылинки. — «Запрос: протоколы межпространственного перемещения. Методы связи с исходным миром».

> **ОШИБКА: ЗАПРОС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОБРАБОТАН.**

> **ПРИЧИНА: НЕДОСТАТОЧНЫЙ УРОВЕНЬ ДОСТУПА ОПЕРАТОРА.**

Слова на сетчатке глаза горели холодным красным пламенем, напоминая, знаменитое «ERROR». Но сдаваться я не собирался. Изменив формулировку, попробовал зайти с другой стороны: «Магия высших порядков, теория планарных переходов, методы воскрешения». Я комбинировал фразы из каких-то причудливых слов, на которые когда-то натыкался в интернете, даже не до конца понимая их смысл. Ответ оставался неизменным. Система либо выдавала безликую справку об отсутствии данных в текущей базе, либо вежливо напоминала о моей ничтожности в местной иерархии уровней. Недостаточно прав. В моем мире эта фраза означала, что нужно либо подкупить администратора, либо сменить кресло на более высокое. Очевидно, «креслом» здесь был уровень человека. Но чем этот уровень измерялся, где обозначался — было решительно не понятно..

В обед тишину мастерской нарушил стук в дверь. Резкий, бесцеремонный звук вырвал меня из лабиринта ментальных вычислений.

— Кто там? — Я старался сдерживать раздражение

— Элиза, супруга мельника Габриэля

Айй… Пришлось открыть дверь, но это было против воли, прошу занести в протокол! Женщина держала в руках пару детских сапожек — стоптанных, серых от дорожной пыли, с безнадежно протертыми подошвами.

— Мастер Тео, — она улыбнулась, и в её взгляде всё еще читалось вчерашнее беспокойство, смешанное с робкой надеждой. — Принесла вот… как и договаривались. Лине совсем ходить не в чем, а Гейб говорит, вы теперь чудеса творите. После визита Охотника вся деревня только о вас и говорит.

Мои губы привычно растянулись в подобии любезной, профессиональной улыбки. Этот навык — сохранять лицо при общении с навязчивыми клиентами — въелся в подкорку за годы работы в индустрии моды.

— Здравствуй, Элиза, — голос звучал ровно, почти радушно. — Разумеется. Мастерская Эйров всегда рада помочь добрым соседям.

Внутренне же в этот момент бушевал шторм из чистой, дистиллированной ненависти. Эта женщина со своими примитивными проблемами казалась назойливым насекомым. Какое мне дело до её Лины, до их мелких деревенских забот и стоптанной обуви, когда в голове пульсирует незавершенное уравнение перемещения между мирами? Она отнимала мое время, каждую секунду которого я хотел посвятить взлому этой реальности. Её присутствие напоминало о том, в какой глубокой и беспросветной дыре я оказался. Вместо того чтобы обсуждать контракты с поставщиками тканей из Италии, я должен был выслушивать причитания о дырявых подошвах.

— Оставьте их, Элиза, — я протянул руку, стараясь не выдать дрожи. — Через пару дней всё будет готово.

— Ой, спасибо вам! Мы заплатим, как положено, мукой или… — она начала было рассыпаться в благодарностях, но я мягко, но настойчиво перебил её.

— Через два дня, Элиза. Всего доброго.

Дверь закрылась, отсекая шум улицы. Я бросил сапоги на верстак в самый дальний угол, к обрезкам старой воловьей шкуры. Подождут. У меня не было ни малейшего желания прикасаться к этому хламу сейчас. В приоритете стоял поиск ответов, а не благотворительный ремонт для деревенской детворы.

Нужно было вернуться к Контуру. Нужно было понять, какой уровень доступа требуется для того, чтобы система перестала отделываться от меня формальными ошибками.

Мастерская погрузилась в тяжелое, вязкое оцепенение. К середине дня фокус моего внимания невольно сместился на показатели, которые Контур бесстрастно транслировал на периферии зрения.

Текущий уровень маны: 37 % — Эм, чего?

Цифры не просто удивляли — они пугали своей нелогичностью. Еще утром резервуар был едва заполнен на четверть, а сейчас энергия буквально плескалась через край. Я не медитировал, не пил магических эликсиров. Внутри были только ярость, глухое отчаяние и утренний приступ скорби. Мой разум, привыкший анализировать любые процессы, быстро уловил корреляцию. Кажется, система реагировала на эмоциональный перегрев. Мана здесь, похоже, имела не только эфирную, но и психосоматическую природу. Психика Теодора превратилась в реактор, где топливом служило … страдание? гнев?.

Я не планировал делать на этом капитал. Сама мысль о том, чтобы конвертировать память о Соне в магический ресурс, казалась мне тошнотворной. Мне не нужны были цифры. Мне нужно былая МОЯ ЖИЗНЬ. С каждым часом, проведенным в этой деревне, Артур Рейн замещался или замещал Теодора Эйра. Я чувствовал, как становлюсь куклой, которой управляет чужая история. Единственным способом удержаться за край реальности была моя память. Я нырял в неё, как в ледяную воду, надеясь выудить хоть один осколок своей настоящей жизни. Перебирал в памяти всё, до чего мог дотянуться. Цеплялся за детали, как утопающий за обломки кораблекрушения. Вот София смеется, размазывая кашу по щекам, вот тянет ко мне пухлые ручки… и тут же растворяется, как ускользающее на выдохе облако пара. Это было невыносимо, но я не закрывал эту дверь.

Внимание: Зафиксирован всплеск активности психики. Мана: +1.1 %.

Нужно было идти дальше, в ту серую зону, где пряталось воспоминание об аварии. Я пытался восстановить не хронологию событий, а тепло человеческого присутствия. Кто держал меня за руку? Чье имя я выкрикивал в темноту, когда сознание начало угасать? Я концентрировался на чувстве дома, на ощущении «своего» человека рядом, но память предательски подсовывала лишь холодный технический отчет системы. Дождь. Ослепляющий свет фар. Крик, который оборвался слишком быстро.

Я согнулся пополам, вцепившись пальцами в край верстака так, что костяшки побелели. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли багровые пятна. Эмоциональный ад выжигал меня изнутри. Сколько бы я ни пытался вызвать образ жены, память выдавала лишь битые пиксели. Я слышал её далекий смех, доносившийся словно из-под толщи воды. Чувствовал мимолетный аромат её духов — что-то цветочное, очень дорогое. Но лица не было. Имени не было. Будто кто-то аккуратно вырезал её фигуру из каждого кадра моей жизни, оставив на этом месте пульсирующую пустоту.

К исходу второго часа я окончательно выдохся. Я сидел в пыли мастерской, чувствуя себя ограбленным. Моя собственная память выставила заслон, который я не смог пробить ни яростью, ни слезами. Голова раскалывалась, а перед глазами всё еще висело это издевательское уведомление о прибавке маны.

Мана: +1.5 %.

Система забирала мои страдания, переваривала их и возвращала мне в виде цифр, но не давала того единственного, что мне было нужно — ощущения, что я всё еще человек. Какая разница, сколько энергии в моих жилах, если я не помню лица женщины, которая была центром моей вселенной? Я выжал из своего прошлого всё, что смог, но так и остался калекой с амнезией в чужих декорациях.

Пришло осознание: если я останусь здесь, в этих четырех стенах, Теодор окончательно сожрет Артура. Моя память была похожа на зашифрованный архив, ключи от которого были разбросаны где-то во внешнем мире. Если ответы на то, кто я такой и ради чего мне стоит бороться, лежат за пределами этой деревни — я их найду. Мне нужно вернуть свою личность, собрать себя по кускам, прежде чем этот мир окончательно убедит меня в том, что я — всего лишь местный сапожник.

…

Нужно было занять руки. Чем-то тупым, монотонным, что позволило бы сознанию просто дрейфовать, не срываясь в бездну. Я взглянул на брошенные в углу сапожки Лины. Трудотерапия. Простая работа, которая должна была вернуть ощущение контроля. Я взял левый сапожок. Маленький, пахнущий дорожной пылью и сушеной травой. Внутри всё сжалось. Это был не просто заказ — это был мой личный приговор. Осязаемое напоминание о том, что чьи-то дети продолжают бегать по земле, в то время как моя София осталась в том огненном аду.

Руки начали дрожать. Это не был тремор алкоголика — абстиненция уже отступила. Это была дрожь глубокого, костного опустошения. Тело Тео отказывалось подчиняться моему разуму. Я взял шило. Инструмент казался неподъемным, как чугунный лом. Нужно было всего лишь сделать аккуратную серию проколов вдоль подошвы, подготовить каналы для нити. Обычная, рутинная операция.

Я прицелился. Мой глаз видел идеальную линию шва, но рука жила своей жизнью.

…Ткнул.

Жало шила не встретило нужного сопротивления. Рука сорвалась, и острый металл с противным хрустом вошел не в край подошвы, а гораздо выше — прямо в мягкую кожу союзки. Шило пробило сапожок насквозь, оставив уродливую, рваную дыру там, где должен был быть гладкий подъем.

Я замер. Испортил.

Я, Артур Рейн, только что бездарно изуродовал детскую обувь.

Я попробовал еще раз, пытаясь силой воли остановить дрожь. Но стоило мне прикоснуться к коже, как перед глазами снова вспыхнули светлые кудряшки Софьи. Моя уверенность, мой профессионализм — всё это не значило сейчас ничего.

Второй удар пришелся вскользь, содрав слой краски и оставив глубокую борозду. Сапожок в моих руках теперь выглядел так, будто его терзала стая голодных крыс. По изгибу голенища медленно сползала слеза, оставляя мокрый бликующий след.

Шило со звоном выпало из моих пальцев на пол.

Это было поражение. Самое позорное в моей жизни. Я сидел, ссутулившись над верстаком, и смотрел стеклянным взглядом на испорченную детскую вещь. В этот момент пришло окончательное, ледяное принятие: её нет. Моего мира нет. И я сейчас — не великий кутюрье, а сломленный человек в чужом теле, который даже не может ровно проткнуть кусок кожи.

Тишина мастерской давила на уши. Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами пульсируют черные нити «стигматов». Я был одинок. Абсолютно, космически одинок в этой солнечной глуши. И эти истерзанные сапожки были лучшей иллюстрацией того, что представляла собой моя душа.

— Приговор, — прошептал я в пустоту. — Это мой чертов приговор.

Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я собирался швырнуть испорченный сапожок в стену. Остановило только понимание, что стена не виновата, а сапог — единственный в своем роде.

— Тео? Ты там живой? — голос Марты просочился сквозь щели старого полотна. Она не дожидалась ответа: дверь скрипнула, и в мастерскую вплыл аромат свежеиспеченного хлеба и топленого молока. — Ох, и темень развел. Глаза же испортишь, дурачок. — Она поставила тяжелую корзину на край скамьи и замерла, заметив мой вид. Я не успел спрятать руки, не успел стереть с лица то выражение пустой обреченности, которое, должно быть, выглядело дико. Марта медленно подошла ближе, её взгляд упал на изуродованную детскую обувь в моих руках.

— Испортил? — тихо спросила она, не осуждающе, а скорее с какой-то материнской печалью.

— Испортил, — мой голос прозвучал чужой и хрипло. — Промахнулся. Руки… не слушаются, Марта.

Она вздохнула, присаживаясь на край табурета. Её руки, натруженные и узловатые, привычно легли на колени.

— Это от сердца идет, Тео. Ты за работу берешься, а мысли твои — на погосте, подле батюшки. Нельзя так. Кожа — она же живая была, она чувствует, когда у мастера душа не на месте. Ты её не шьешь, ты её мучаешь.

Я промолчал. Пускай думает, что дело в Александре. Так проще. Я положил сапожок на верстак и вытер ладони о грязный фартук. Пришло время возвращать себе контроль, хотя бы через бытовые вопросы.

— Марта, мне нужны материалы. То, что здесь есть… — я обвел рукой склад старых обрезков и чаны с ворванью. — Это мусор. Мне нужна качественная кожа. Телячья, тонкой выделки, желательно из Ривенхолла. Козлина, замша, сыромятина, чепрак… И реактивы. Уксусная эссенция, квасцы, масла… Нам нужно наладить поставки.

Марта смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Ты что ж, всю казну Охотника на шкурки спустить решил? Да на те деньги, что в кошеле, можно корову купить! А то и две! Куда нам столько кожи-то? Кто здесь её носить будет?

— Здесь — никто, — я отрезал жестко. — Но мы не будем вечно шить для этой деревни. Если я хочу, чтобы о Мастере Эйре узнали за пределами этой пади, мне нужен материал, который не стыдно в руки взять. Золото — это инструмент, Марта. Такой же, как нож или шило. И я собираюсь его использовать.

Я замолчал, подбирая слова для самого важного. Сапожки Лины наглядно показали: с местным инструментом я — калека. Мне нужно было вернуть себе ту ювелирную точность, которая когда-то была моим вторым «я».

— И еще… Инструменты. Марта, мне нужны иглы. Настоящие. Не эти ржавые гвозди, которыми можно дырки в заборе ковырять. Тонкие, стальные, чтобы проходили сквозь ткань как сквозь масло. Короткие, длинные, граненые…

Марта нахмурилась, вглядываясь в мое лицо.

— Так ты что же… не только кожу шить собрался? Александр-то, покойный, всегда говорил: «Сапожник — к сапогам, портной — к кафтанам». Не гоже это, Тео, всё в одну кучу мешать.

— Я не сапожник, Марта, — я посмотрел ей прямо в глаза, и она невольно отпрянула. — И не портной. Я — Мастер. И я хочу иметь возможность работать с любым материалом. Мне нужно вернуть себя… — я осёкся — … свои возможности. Где мне найти такие иглы? Ривенхолл?

Женщина долго молчала, задумчиво перебирая бахрому своей шали.

— Такие на рынке не купишь, Тео, на заказ куют. — наконец произнесла она. — Есть один кузнец толковый, только путь неблизкий. В соседней деревне, что за Черным логом, живет Ингвар. Его Хромым кличут. Он кузнец, но не из тех, что подковы гнут. Говорят, он когда-то в самом Ривенхолле при оружейной палате служил, да ногу на войне потерял, вот и вернулся на родину. Он для белошвеек городских иглы делает, да для ювелиров щипчики всякие.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось нечто похожее на азарт. Первая реальная цель.

— Ингвар… Как далеко это?

— Идти через лес придется, Тео. Дорога там одна, но сейчас, после дождей, её развезло. Не меньше двух дней в одну сторону, если нога твоя позволит. А с твоей хромотой… — она скептически оглядела меня. — Хромой Ингвар да Хромой Тео — вы подружитесь.

Я оценил иронию, но виду не подал. Марта продолжила:

— Поговаривают, зверье из Долины Ветров совсем обнаглело, неспокойно там.

Взгляд блуждал по комнате пока не зацепился за трость, стоящую в углу. Нога ныла, напоминая о шрамах, но это было ничто по сравнению с тем зудом в пальцах, который я испытывал. Мне нужны были эти иглы. Без них я останусь лишь тенью того Артура Рейна, которым был. Без них я не смогу «взломать» свою новую жизнь.

— Пойду, — сказал я, и это не было вопросом. — Завтра на рассвете. Собери мне в дорогу еды, Марта, пожалуйста

— Да куда ж ты… — она всплеснула руками, но, увидев мой взгляд, осеклась. — Упрямый, весь в отца. Ладно уж. Еды соберу, да мазь от растяжений приготовлю. Только обещай, что не полезешь в самую чащу, если стемнеет.

Она ушла, продолжая что-то ворчать под нос о «молодежи, которой дома не сидится». Мастерская снова погрузилась в сумерки, но теперь они не казались мне такими давящими. Я подошел к верстаку и взял испорченный сапожок. Теперь я смотрел на него иначе. Это была не просто ошибка, это был урок. Я исправлю его. Позже. Когда у меня будут инструменты, достойные мастера. А пока… пока мне нужно было выйти за пределы этой маленькой клетки из кожи и ворвани.

Я коснулся куколки в кармане. София… Я найду ответы. Если для этого нужно пройти через все леса этого мира, я пройду

За окном медленно гас закат, окрашивая Ольховую Падь в цвета старой меди. Глава моих поисков только начиналась, и впервые за долгое время у меня был четкий маршрут. Два дня пути. Хромой Ингвар. Тонкие стальные иглы. Мой путь к самому себе.

*Это конец 9 главы. Друзья, ставьте лайки! Это мотивирует автора на дальнейшую работу) И спасибо, что остаетесь с Артуром, ему сейчас не просто