Второгодка. Книга 8. Кроличья нора

2. Баранкин, будь человеком

— Всё-таки поговорить придётся, Настя, — улыбнулся я.

— Душнила, — покачала она головой и состроила удручённую гримаску. — Ну, давай, говори. Только не через порог же? Ты заходишь или нет? Могу я к тебе…

— Заходишь… — я подмигнул и переступил символическую черту из-за которой уже нельзя было вернуться прежним.

Настя повернулась, подошла к кровати и уселась на высокий упругий матрас.

— Странно, да? — сказала она, разглаживая покрывало слева и справа от себя. — Номер одноместный, а кровать широкая, двуспальная.

— А у меня две узких вместе составлены.

— Наверное, когда приедет, допустим, семья, родители и двое детей, родителям отдают одну большую кровать, а детские раздвигают. Ну, и дверь между комнатами удобно иметь, да?

— Ага, — усмехнулся я и уселся рядом. — Ух ты, какой пружинистый.

— И жёсткий, — кивнула Настя. — Классный матрас. И подушки отличные, целых шесть штук. А ловко ты моих родителей охмурил. Отец вообще, кажется тебя полюбил и загорелся.

— В смысле, загорелся? — удивился я.

— Замуж меня за тебя отдать решил. Не сейчас, конечно, а вообще. Идея его озарила.

— А ты что?

— Я? Я-то ещё ребёнок, сидела, рот раскрыв.

— Понятно, — засмеялся я. — Хотя, судя по фоткам, созданным нейросетью, не так, чтобы… ай! ребёнок… Ты меня ударила!

— Прости, это случайно! — серьёзно кивнула она, и я увидел, что она еле сдержалась, чтобы не улыбнуться.

Мы сидели на краю кровати, бок о бок. Сидели и глядели на чёрный матовый прямоугольник телевизора, стоящий на стандартном гостиничном столе перед нами.

— Значит, отец у тебя скорый на решения, да?

— Есть, такое, — согласилась она, выдохнув. — Я в этом плане в него пошла. Если чего решила, то чего кота за хвост тянуть? Решила — делай. Не ходи вокруг да около. А ты всё взвесить любишь, да? Семь раз отрежь, один отмерь. А потом наоборот.

Я усмехнулся.

— По-разному.

— То есть, только со мной так что ли? — хмыкнула она.

— Тебя не проведёшь, — кивнул я. — Да, только с тобой. Сам себе удивляюсь… Жалко, что стены в комнатах обычные, а не из брёвен как в фойе, согласна?

— Да погоди со стенами, про стены потом поговорим. А почему так? Я что бракованная? Почему ты с такой подозрительностью и рассудительностью именно ко мне относишься?

— Бракованная? — переспросил я. — Слово какое неприятное нашла.

— Скажи. Раз уж мы наврали с три короба родителям и приехали за сотни километров, чтобы поговорить по душам, есть ли смысл уклоняться от ответов?

— Нет, конечно, говорить нужно, как есть.

— Ну, тогда скажи… — кивнула она, глядя перед собой.

— Мне не хочется сделать тебе больно, — ответил я. — Ведь, если честно, я не подарок.

— То есть… ты типа обо мне беспокоишься?

— Ну, типа да…

— Такая забота, потому что я, на твой взгляд, ещё ребёнок? Или, как ещё говорят, он боится взять на себя ответственность?

Она повернулась ко мне, посмотрела пытливо и снова отвернулась.

— Вообще-то, если тебе что-то дорого, ты пылинки с этого предмета сдуваешь, сломать боишься, разве нет? — пожал я плечами.

— С предмета⁈ — воскликнула она и снова посмотрела на меня, а я на неё.

Глянул и заметил озорные искорки в глазах.

— С какого ещё предмета⁈ — нахмурилась она. — С неодушевлённого? Или с предмета интереса? Или с предмета страсти? С чего ты там пылинки сдуваешь? Я пылеустойчивая и антиаллергенная, если что.

Она помотала головой, волосы шевельнулись, и я почувствовал тонкий аромат духов, уловил запах розы и ещё чего-то волнующего. Аромат появился и исчез, а мышь внутри свернулась в клубок…

— Ладно, хорошо, — прищурился я, — согласен, ты уже не дитя…

— Наконец-то! Не прошло и года!

— Но я-то повзрослее, — хмыкнул я.

— Ой, на пару лет. Подумаешь! Нормальная разница, кстати.

— Да не всегда дело в годах, — пожал я плечами. Есть ещё такая скучная и душная штуковина, которая даже называется занудно.

— Ты про… ответственность что ли? Тебе самому не душно, кстати? То, что я хочу… Блин… не думала, что придётся такие вещи объяснять… То, что я хочу быть с тобой… это мой… осознанный выбор, мой собственный, безо всякого принуждения с твоей стороны. Но и я тебя не хочу принуждать. Такое чувство, будто я тебя на аркане тяну.

Настя повалилась на спину и молча скрестила руки на груди. Взгляд её упёрся в потолок. Я повернулся, глянул на неё и тоже повалился и повернулся на бок, подставил руку под голову.

— У меня есть дело, — сказал я. — И его нужно завершить.

— Оно важнее всего на свете? — прошептала она.

Я не ответил, лежал и смотрел на неё. В конце концов, я ведь находился здесь больше трёх месяцев и совсем не похоже было, что в какой-то момент вернусь обратно. Куда? В мёрзлую яму в лесу? К кому? Для чего? Я уже и не хотел. Я помотал головой.

— А что важнее всего? — тихонько спросила Настя.

— Я не знаю, — так же тихо ответил я.

— Может быть, та вещь, с которой ты готов сдувать пылинки? У неё ведь тоже такая вещь имеется. И желание сдувать. И способности…

— Ты же не про вентилятор сейчас говоришь? — спросил я.

— Нет, — ответила она и повернулась ко мне спиной. — Не про вентилятор, и не про пылесос. Я про то, что трудно делать важное дело, не имея поддержки. Кто тебя поддерживает? А я могу… И пистолет спрятать. И ещё что-нибудь…

— Я не знаю, чем оно закончится, и где я окажусь после этого, — произнёс я. — Да и когда, или если, закончится, жизнь рядом со мной та ещё радость.

Я протянул руку и положил ей на талию. Она вздрогнула и замерла.

— Такое чувство иногда, будто ты пришелец, заброшенный из далёкой галактики, — проговорила Настя после паузы. — Пришелец со сломанным звездолётом. Знаешь, что дороги назад нет, но и здесь не можешь найти покоя… Будто боишься притвориться человеком, потому что типа, а вдруг звездолёт починится и надо будет улетать…

Я окаменел. В висках застучали маленькие и мелодичные молоточки космического ксилофона…

— И что бы ты сказала такому пришельцу? — после долгого молчания спросил я.

— Прими уже свой земной путь, сказала бы я ему. Будь человеком.

— Баранкин, будь человеком… — кивнул я и снял руку с её талии.

— Что? — удивлённо спросила она и резко повернулась.

— Одевайся, — ответил я, поднимаясь с кровати. — Вставай и одевайся.

— Зачем⁈

— Мы идём гулять. Я хочу посмотреть на этот ваш земной Шерегеш. Поднимайся-поднимайся, я не шучу. Глянь какой снегопад. Идём, Настя. Скорее!

Мы ворвались в снежное кружение, в медлительное шоу сияющей белой ваты, в безмятежный хаос. Не было ни сломанной ракеты, ни земного пути, ни забот. В лучах фонарей плыли белые перья, как будто кто-то вспорол подушку. Стояла тишина, снег глотал посторонние и ненужные звуки.

Крупные хлопья медленно и сонно опускались на наши шапки, плечи и ресницы, укутывая нежнейшим белым пухом, заворачивая в коконы, придавливая воспоминания, опыт да и вообще всё прошлое. Делали его невозможным, не существующим и несущественным.

Они устилали наш путь, превращая его в чистый и белый лист, пустой, нетронутый, неисписанный. Пиши, что хочешь, делай, что хочешь, будь, кем хочешь. Сзади — непроглядная мгла, а впереди — бесконечный свет… Всё было новым…

— Ты похож на снежного человека, — засмеялась Настя.

— А ты… — прищурился я и повернул её к себе так, чтобы свет от фонаря падал на её лицо.

Я не договорил. Она раскраснелась, разрумянилась, взгляд её затуманился от этой красоты, от чистого воздуха и чистой, совершенной картины мира. За брови и за ресницы цеплялись снежинки, тут же таяли и превращались в маленькие переливающиеся капельки, похожие на бриллианты.

Я притянул её к себе и поцеловал. Не чмокнул, а поцеловал. Крепко, с силой и ёлки-палки, так, будто долго сдерживаемый вихрь, каким-то чудом вырвался из меня и теперь горе тому, кто оказался бы на его пути.

Когда я оторвался от неё, чувствуя во рту солёную пряную свежесть, глаза её были огромными, испуганными и недоумёнными. Настя неловко всплеснула руками, ноги её подкосились, голова запрокинулась и она, как стояла, рухнула в сугроб, утонув в его пуховой нежности.

— Настя! — крикнул я и бросился к ней. — Что случилось⁈

Я наклонился, смахивая с неё снег, освобождая лоб, шапку, щёки.

— Настя!

Глаза её вдруг открылись, и она часто захлопала ресницами.

— Ты чего⁈ — встревоженно воскликнул я.

— Ещё! — прошептала она.

— Что-что?

— Ещё! — повторила она громче, засмеялась и, обхватив мою голову руками, притянула к себе. — Давай ещё так же, Красивенький…

Мы бродили по улочкам городка, встречали весёлых и радостных людей, смотрели на огни отелей, на кафешки, на освещённую трассу, на вечернее катание, на лучи прожекторов, на траки, ползущие по склону.

— Как красиво, Серёжка… Как здорово…

Мы пили чай, мы пили пиво, мы ели дурацкую и почему-то невероятно вкусную пиццу прямо на улице, прямо со снегом. И да, целовались, как сумасшедшие.

— Я замёрзла, — сказала наконец Настя виноватым голосом. — Может, пойдём домой?..

Мы вошли в свою избу, похожие на снеговиков.

— Бр-р-р…

— Побежали! Давай-давай!

— Да уже нормально…

Мы поднялись в номер. К ней.

— Сбрасывай с себя всё.

— А?

Даже сквозь нагулянный румянец было видно, что она покраснела.

— До последней нитки! — скомандовал я. — Я не смотрю.

Она сжала губы и, ничего не сказав, начала медленно расстёгивать куртку. Я повернулся, перехватил собачку замка и вжикнул, быстро его расстёгивая. Потрогал Настину руку, она была ледяной. Быстро зашёл в ванную и включил горячую воду в душе.

— Иди! — повторил я из ванной.

— Я сама, сама, — замотала она головой. — Сама! А ты… не замёрз?

— Замёрз-замёрз, давай, ныряй!

Она быстро разделась, заглянула в ванную и, стыдливо проскочила от двери к душу, юркнула за стеклянную стену. Стекло запотело, а свет был тусклым, поэтому я видел только смутный силуэт.

— А ты? — робко спросила Настя, выглянув из-за стеклянной перегородки.

И я… и я… Я молча сбросил одежду. Она тихонько наблюдала, как я раздевался, но, встретившись со мной взглядом, исчезла за стеклом.

Горячие струи обожгли кожу, заставив покрыться крупными мурашками.

— Горячо, да? — спросила Настя.

Она стояла спиной ко мне, обняв себя за плечи.

— Повернись туда… — попросила она и, когда я повернулся, прижалась спиной к моей спине.

В общем, минут двадцать мы грелись, пока не стало жарко. Кожа покраснела, начала гореть, и я выключил воду. Протянул ей белый махровый халат и взял такой же себе.

— Тепло ли тебе, девица? — спросил я. — Тепло ли тебе, красная?

— Красная! — возмущённо воскликнула она и, взяв большое полотенце, начала вытирать волосы. — Жарко, дедушка!

Пока она сушила волосы, я вышел в комнату, сдёрнул с кровати покрывало, достал из мини-бара газировку, налил в стеклянные стаканы. Вскоре появилась и Настя.

— О, точно, — кивнула она, увидев газировку. — Там, как в бане было.

Настя была красной, разгорячённой, с распушёнными волосами. Я улыбнулся.

— Что? — поймала она мой взгляд. — Страшна, зараза? Как пугало, да?

— Нет, — слегка улыбнулся я. — Нет… Это… очень мило…

— Блин… Капец… Не смотри на меня…

Я подошёл ближе.

— Ну пожалуйста…

— Тише, — сказал я и взял из её руки стакан.

Поставил его на стол, рядом с телеком. Потом протянул руку и щёлкнул выключателем, комната погрузилась в полумрак. Из окна полился сказочный свет, усиленный не прекращающимся снегопадом.

Я взялся за пояс её халата, ослабил узел и потянул за кончик. Настя замерла.

— Страшно? — тихонько спросил я.

Она молча кивнула и повела плечами, освобождаясь от белого махрового полотна.

— А тебе? — прошептала она.

— Очень…

— Я ещё никогда…

Её руки скользнули по моей груди, коснулись шрама, поднырнули под вырез халата и стянули его с плеч. Я дотронулся кончиками пальцев до её плеча, по её телу прошёл разряд и она глубоко вздохнула. Стояла передо мной, тонкая, звонкая, смятенная. Я чуть наклонился, подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, как пушинка.

— Не бойся, — прошептал я, коснувшись губами её губ и аккуратно положил на постель.

— Серёжа… — прошептала она. — Я…

Она замолчала, не договорила, подвинулась и взяла меня за руку.

— Иди… иди сюда…

Я наклонился к ней, а она потянула мою руку и положила себе на грудь, небольшую, гладкую, упругую и странно тяжёлую. Мне показалось, что вдруг снегопад ворвался в наш номер. Закружили, заметались лоскутки, на этот раз мягкие и тёплые. Шёлковые.

Я чувствовал невесомые касания, лёгкое дыхание, нежный аромат и радость пробудившейся жизни, отчаявшейся и вдруг обретшей то, что было наваждением и сладкой запретной мечтой.

Настя прижималась ко мне, впуская гораздо глубже, чем можно ждать от любви тел. Она хотела поместить меня прямо в центр себя, в самое сердце. И моё собственное сердце отзывалось на это учащённым стуком и тягучим томлением.

Я сжимал её плечи, гладил руки, касался губами раскалённой, наэлектризованной и влажной от пота кожи, целовал раскрытые жадные губы, ласкал её волосы, пахнущие розами и чем-то ещё, загадочным и пряным…

Наступала ночь…

Утром глаза её сияли, как два кохинора.

— Серёж…

— М-м-м…

— Ты спишь?

— М-м-м…

— Или делаешь вид?..

— Калара Захаровна, дайте поспать…

— Что⁈ Ах, ты!!! Что ещё за Клара⁈

— Клар у Карлы украл коларлы…

— Какие ещё коларлы? — захохотала она.

Я положил ей на голову подушку, прижал и устроился сверху, но она вывернулась, уселась по-турецки вырвала у меня эту подушку и огрела ей же.

— Серё-ё-ж…

— А…

— Неудобно перед горничной…

— Почему…

— Блин… ну, неудобно… — сказала она, смутившись, и добавила одними губами, — пятно…

Я улыбнулся.

— Это ничего, Насть. Дело молодое. Раньше такие пятна из окон вывешивали. Оставим ей наши извинения. Иди ко мне…

Она подползла, обняла, положила голову на грудь.

— Показывай, — потребовал я.

— Что? — удивилась она.

— Показывай, Настя, ты знаешь, что.

— Не знаю я, — помотала она головой.

— Знаешь-знаешь, — хмыкнул я, запуская пальцы ей в волосы. — Давай. Всё равно, придётся показать.

— Нет, — сказала она уже не так уверенно, поворочалась, села и потянулась за своим телефоном. — Ладно, но только один раз. То есть… вот это всё было только для того, чтобы посмотреть фоточки?

Фотки были просто огонь. Чувственные, жаркие, а некоторые — целомудренные. Драматичные, легкомысленные, смешные, печальные… И… действительно, очень взрослые. В них читались и бунт Афродиты, и природная мудрость, и подростковая неуверенность, и принятие законов вселенной. Фотографии не для пролистывания на переменках.

— Никому больше не показывай, — сказал я.

— Не понравилось? — затаив дыхание, спросила она.

— Очень понравилось, поэтому не показывай. Они только мои.

— Так я и хотела, — немного грустно кивнула она. — Ты не представляешь, как мне… как мне жалко, что их видел кто-то ещё, кроме тебя…

— Больше не увидит, — кивнул я и представил лицо талантливого мальчика.

Представил и тут же отогнал видение. Сейчас думать о нём не хотелось. Время ещё будет. Подумаем.

На лыжах мы не катались.

— Не то, чтобы побаливает… — снова смутилась Настя, и я прижал её к себе, обнял.

Мы позавтракали и валялись в постели, запретив делать уборку в номерах. Гуляли, ели что-то вкусное и снова падали в кровать. Просто лежали. Или почти просто… Потом снова гуляли и в изнеможении валились в постель.

А на следующее утро за нами приехала машина, ворвалась в сказку и разбила наш снежный шар. Снегопад закончился, потеплело и мы поехали домой. Вернее, по домам.

— И что нам теперь делать? — грустно спросила Настя, положив голову мне на плечо.

— Что делать? — кивнул я и провёл рукой по её волосам.

Они были упрямые и густые.

— Делать, что должны. Ходить в школу, в Новую галерею, на работу. Делать обычные дела.

— А как же… А как же мы? Что с нами?

— С нами? — переспросил я. — Не знаю. Наверно, всё будет хорошо. Я буду отстреливаться, а ты будешь подтаскивать ящики с патронами. Вдвоём против всего мира. Это наш секретный план. Тайный заговор.

— Это я могу, — кивнула она. — А когда мы всех победим?

— Можем выйти на пенсию. Как тебе идея?

— Договорились, — серьёзно ответила она. — Я готова.

Утром она зашла за мной пораньше.

— Ты сегодня рано, — удивился я, открыв дверь.

— Ну, а как? — кивнула она торопливо расстёгивая пуговицы. — Подумала, что перед школой можно успеть сделать что-нибудь хорошее. Прикинь? А потом весь день в школе будто в розовых очках будешь ходить.

— Это да, — засмеялся я. — Все два урока. Потому что первые четыре мы с тобой точно пропустим.

— Да и ладно, потом догоним, — тоже засмеялась она. — Смотри, у меня тут специальная юбка такая, чтобы…

Она не договорила. В дверь снова позвонили. На пороге стоял незнакомый мне лейтёха в следкомовском мундире, а позади него со скучающим видом топтались младший и старший сержанты из патрульно-постовой.

— Сергей Иванович Краснов? — кивнул лейтёха и протянул лист бумаги. — Это повестка. Вы вызываетесь на допрос в СК РФ в качестве подозреваемого в совершении покушения на убийство. Собирайтесь.

— Красивенький… — прошептала Настя, — не ходи, а…