Второгодка. Книга 8. Кроличья нора

24. Кроличья нора

В больницу Настю не повезли. Чердынцев пригнал скорую помощь и её проверили на месте. Всё оказалось в порядке, кроме того, что она была тихой и молчаливой. Мою рану осмотрели, обработали и назначили шесть уколов в плечо.

Я с облегчением вздохнул. Когда-то в детстве мне пришлось выдержать сорок в живот. Вот это была песня. Просто пипец. Ощущения никогда не забуду. А тут — чепуха. Правда рука страшно разболелась и мне кольнули сильный вроде бы обезбол.

Настя жалась ко мне, не отходила. Как щенок, оказавшийся в большом, неизвестном и многолюдном месте. Я хотел сам сесть за руль, но Чердынцев упёрся и решил дать человека, но я попросил Коляна через Кукушу.

— Я так понимаю, — сказал Кукуша, стараясь скрыть волнение, — тебе не до телефонных разговоров было. Я так-то раз пятьсот тебе позвонил.

— Ага, извини, дядя Слава, — усмехнулся я. — Тут дела как-то лихо закрутились, некогда даже и позвонить было.

— Живой?

— Есть немножко. Собака правда укусила.

— Сильно?

— Чуть-чуть, — усмехнулся я.

— А Настя как?

— Вроде тоже ничего.

Только вот «ничего», как я помнил с самого детства, всегда считалось пустым местом.

— Я думала, — прошептала Настя мне на ухо, когда мы ехали домой, — что уже всё. Конец.

Она положила голову мне на плечо и больше ничего не сказала. А я… А я погладил её по волосам и проглотил язык. Что было говорить? Что это я виноват? А хрен ли говорить-то? Ещё и голову пеплом посыпать можно и по щекам себя отшлёпать, а-та-та. Что только от этого изменится? Что толку?

Алису подстрелили, Настю чуть не убили. Давайте подождём, кого ещё украдут, взорвут, застрелят? Альфу? Маму? Кукушу? Бывают ведь люди, которых сколько ни учи, они всегда остаются дураками. Всегда…

ХХХ

Когда мы поднялись к Насте домой, Чердынцев был уже там. Он всё объяснил, всё грамотно растолковал, развёл по-умному и красиво. Дело будет засекречено. Но для вас так даже лучше. Вещдоки бы у вас забрали на долгое время, а так мы вам их сразу и отдаём. Вот ваши денежки, получите и распишитесь, пожалуйста. Преступники убили себя сами, это уголовники-рецидивисты. Передрались, перестрелялись. Насте досталось в психологическом плане, но всё обошлось. Скажите спасибо Сергею, он сыграл ключевую роль в поиске и обезвреживании. Нет, что вы, сам он не стрелял, но очень сильно рисковал и всё такое прочее.

Родители сразу бросились к Насте. Сразу и слёзы, и смех, и радость, и горе перемешались, переплелись и всё стало как в жизни, когда хрен поймёшь, как отделить одно от другого.

В общем, родители сначала чуть не сошли с ума от горя, а потом от радости. Пока всё это било из них фонтанами, мы с Чердынцевым потихоньку ретировались. Зашли ко мне, и я забабахал крепкий-крепкий кофе. И налил по чарке коньяку маминого. Отходняк был жёсткий. Меня колотило, сил не было, в холод бросало. Короче, надо было немного поправиться. Я, раз пошла такая пьянка, я ещё и плитку трофейного дубайского шоколада открыл. И мы, как два извращенца пили кофе с шоколадом по цене практически красной икры. И заливали коньячком.

— Беспокоит меня Варвара, — сказал я.

— Чего?

— Да вот какое дело, Александр Николаевич.

Я рассказал вкратце эпопею.

— Мне для Садыка отдельный доклад составить или вы ему расскажете сами?

— Хочешь его ввести в курс? — нахмурился он

— Конечно. Он же узнает рано или поздно и меня потом пожурит очень сильно, если выяснится, что я не рассказал вовремя. И так он на меня в последнее время бочку катит. Ваша работа?

— Нет, не моя. Тогда сам ему расскажи, не через меня. Я могу сказать, что хочешь встретиться и завтра или когда там всё ему растолкуешь.

— Естественно, я расскажу про Дубай, то что сейчас там произошло. Албанец этот ваш или чей человечек?

— Не знаю, — помотал головой Чердынцев. — Я про него ничего не слышал.

— А про Варвару я нарисую картину по намёкам, которые как бы от Давида получил. То что мы помогали ей купить долю мы, естественно, не скажем. Это и не в ваших интересах, если я хоть что-то понимаю в этой жизни.

— Раздражает, — хмыкнул он, — когда люди начинают разжёвывать очевидные вещи.

— Согласен, — кивнул я. — Ну просто, чтобы недопонимания не было. А вот что сказать про Гагарина, надо подумать.

— А что про него? — нахмурился Чердынцев. — Тут всё чисто, мне кажется. Тот же вопрос что и по Варваре, но с другой стороны.

— Не хотелось бы, — криво усмехнулся я, — чтобы Садык ваш меня на крюк нанизал. И потом чуть что дёргал и вёл беседы о безвременной кончине Гагарина.

Чердынцев хмыкнул и качнул головой.

— Ну и, на фазенде этой, я так понимаю, вы материала много отсняли, можно блокбастер смонтировать. Лишь бы не со мной в главной роли. Проконтролируйте, пожалуйста.

— Ничего особенного, да? — сказал он посылая в рот кусок шоколада. — Шоколад, как шоколад, начинка тоже не фонтан. В чём прикол?

— С жиру бесятся, — усмехнулся я и прищурился.

— Да понял я, понял, — кивнул он. — Постараюсь помочь.

Кстати, вокруг Гагарина, шухер начался уже? Ищут или нашли, может быть?

— Я даже и не проследил. Наверняка, будет твоя Сучкова дело вести. Спроси у неё, какие там версии, чтоб не через Садыка тыркаться. Сейчас если выяснится, что и Варвару убрали, губера в пору живым в гроб укладывать. Команда по швам трещит.

— А насколько плотно Варвара была интегрирована в его партию?

— Внутри каждой партии есть свои фракции, — пожал он плечами. — В общем и целом, Варвара, разумеется, из его группы, но свои интересы для неё дороже. И о том, что она прибрала нахаляву, как я понимаю, хотя свечу не держал, третью часть «РФПК», губеру она об этом не рапортовала. Но по другим проектам, уверяю тебя, таскала мёд к нему в улей, как умная Маша.

— А если мы немного раскочегарим, начатую тему Стефаньковского-Загребова и плотно перейдём к незаконным операциям с землёй? — предложил я. — Вдруг там и тела ещё найдутся какие-нибудь?

— Ты про участок Нюткина? — засмеялся Чердынцев. — Журналисты уровня Сергеева могут там и нефть отыскать так убедительно, что все поверят.

Я тоже засмеялся.

— Ладно, — сказал я. — Сегодня малость притомился, а завтра с Жанной Константиновной поговорю. Вот уедет она в Москву, грустно без неё станет…

— Ага, тут некоторые ждут, дождаться не могут, когда она смоется, — усмехнулся он.

Зазвонил телефон.

— Нюткин, — кивнул я и ответил на звонок. — Давид Михайлович, добрый вечер.

— Краснов! — воскликнул он, и я сразу заметил панические оттенки в его голосе. — Ты во сколько с Иваном Сергеевичем встречался?

— С Гагариным? — спросил я. — В последний раз мы виделись в вашем роскошном особняке на Зелёной поляне.

— Что⁈ — опешил он. — Причём здесь⁈ Сегодня вы во сколько встречались⁈

— Сегодня мы не встречались, — ответил я совершенно спокойно.

— Что значит не встречались? Он сказал, что поедет с тобой разговаривать.

— Не встречались, значит, не встречались. Даже и не знаю, какое ещё слово подобрать, чтобы объяснить смысл.

— Он же тебе звонил… — недоумённо произнёс Нюткин. — При мне звонил. Ты ведь не будешь отрицать? Это можно у мобильного оператора запросить, включая текст разговора.

— Не буду отрицать, — согласился я.

— И? Почему не встретились?

— У меня колесо спустило. Я поехал и проколол колесо. Пока поменял, пока то, пока сё. В общем, решил, что не поеду. Это ведь тоже можно проверить по камерам наблюдения.

Вообще-то камер там было мало, так что я мог хоть колесо целый мотор поменять без проблем.

— А почему не позвонил? — потухшим голосом спросил Нюткин.

— Если честно, я решил держаться подальше от всего этого.

— Что⁈ Ты с ума сошёл?

— Ну сами посудите, что от меня простого школьника мог хотеть такой высокопоставленный человек? Как вообще можно ответить на этот вопрос если его зададут, скажем, официальные лица?

— Краснов!

— Если зададут вопрос, я скажу, мол, у Нюткина спросите. Он присутствовал при нашем телефонном разговоре.

Я засмеялся. Чердынцев тоже, только в отличие от меня, молча. Просто подёргался и всё.

— И потом, посудите сами, ехать на заброшенную стройку, фигурирующую в коррупционных скандалах? Зачем? Это странно.

— Что ты несёшь!

— И, кстати, хорошо бы проверить, чья это земля и кто стоит за всеми этими мутными схемами.

— Краснов! — воскликнул Нюткин с досадой. — Какими ещё схемами⁈

— Деньги выделяются под одно, а некоторые нечистоплотные товарищи…

— Прекрати немедленно! — воскликнул он, и мне показалось, что теперь в его голосе появились нотки страха.

Нютки страха. Я усмехнулся.

— Кстати, вы слышали, тут девочку одну похитили, школьницу? А Иван Сергеевич какие-то странные намёки делал, вроде как что-то знал. Вы, наверное, могли бы дать объяснения, ведь вы же, наверное, часто при его разговорах присутствовали? Может действительно стоит проверить, о чём именно он говорил? А вы можете организовать запрос оператору связи?

— Значит, не видел его сегодня? — сквозь зубы процедил Нюткин.

— Нет, не видел, но вы разожгли во мне интерес. Я думаю, мы должны разобраться в очень многих вопросах… И, кстати, почему вы спрашиваете об этом всём? Вы что, не знаете, где он находится? Коллега ваш.

— Ладно, Краснов. Я тебя понял. Мне сейчас некогда, но мы ещё вернёмся к этому разговору.

Он отключился.

— Нормально, — кивнул Чердынцев. — Похоже, придумывают, на кого тела повесить.

— Чистое самоубийство, — пожал я плечами. — Кстати, мне тут нашли контору одну по обналу крипты. Можете послать туда парней с удостоверениями? Или сами сходите, может? Чтобы кинуть не решились.

— Когда? — заинтересовался он.

— Послезавтра. Не вся сумма, конечно, но хороший кусок.

— А чё ты мучаешься, Сергей? Давай в Москве организуем. Я могу заняться. Сделаем всё тип-топ.

— Хорошо, займитесь, пожалуйста, а то сердце не на месте с этой волатильностью. Вдруг обвалится после нового года, будем бегать, волосы рвать на одном месте. Мне скоро восемнадцать, счёт открою. Карту заведу. Не жись, а лафа будет.

Утром Настя не пришла. Но пришёл её тятя. Зашёл в квартиру, весь такой суровый, торжественный и немногословный. Крепко пожал мне руку и посмотрел в глаза. Сказал одно только слово.

— Спасибо.

Зато как сказал. Весомо, прочувствовано. По-мужски. Я не ответил. Меня от этого «спасибо» покоробило. Потому что… Короче, прав он был в тот раз, когда говорил, что надо мне подальше держаться от дочки его. Да только поздновато эйфория кончилась.

— Максим Алексеевич…

— Погоди, Сергей. Я смотрю ты довольно быстро повзрослел. Был рохлей, а стал серьёзным парнем. Сильным и храбрым, раз не побоялся в логово к бандитам броситься. Мне фээсбэшники порассказали немного.

— Преувеличили, — кивнул я.

— Так вот, спасибо говорю тебе от всего сердца. Но ещё добавлю… Не знаю, как это объяснить толком, но не спокойно у меня на сердце, когда ты рядом с Настей моей. Без обид, парень, говорю как есть. Такое чувство, что от тебя неприятности одни…

Он ушёл, а я двинул в школу, ну а после уроков заявился к Насте. Она встретила меня в пижаме. Разулыбалась, обрадовалась. Прижалась ко мне, как к плющевому мишке, голову на плечо положила. Потом кормила, чаем поила, милой была и пыталась казаться весёлой. Спрашивала про руку, жалела. Но чувство было такое, будто какая-то пружинка слетела.

— Я решила, что до каникул уже не буду в школу ходить, — сказала она. — Родители не против. А там, всё равно, Медуза меня попрёт, это точно.

— Исключено, — помотал я головой. — Даже не думай. Медуза может трепать языком всё, что ей вздумается, но сделает так, как я скажу.

— Ты её запугал? — улыбнулась она.

— Я умею убеждать.

— Я лучше убеждаю. Я ведь даже тебя убедила, а ты меня не смог.

— Ты про что? — шутливо нахмурился я. — Типа, напитков много разных было, ты меня в ту ночь уговорила?

— Ах, ты, поросёнок! — засмеялась она.

— Ладно. Слушай, Насть, поехали, за «Мустангом»?

Я решил подкинуть немного положительных эмоций, но она вдруг нахмурилась и покачала головой.

— Нет… — сказала, подумав. — Ты сам, ладно? Я хочу дома побыть. Не поеду…

— Хорошо, — согласился я, — сам съезжу. А кататься? Поедешь? На красном рычащем рысаке?

— Потом. Обязательно покатаемся, но потом, ладно?

— Не вопрос, — улыбнулся я, не подавая виду, что сердце моё в этот момент немного заныло.

В общем, Настя забралась в постель с томиком Марка Твена и большой мягкой собакой, неновой и видавшей виды, охранявшей Настин сон ещё с детства, наверное. Я вышел из дома, но поехал не Матвеичу, а к Гагаре. Пока ехал, позвонила Ангелина.

— Привет… — сказала она.

— Привет… — насторожился я.

— Как дела?

— Отлично… — ответил я, не понимая пока, к чему этот звонок.

— Ну что, спас свою эту…

— Что-что?

— Как там её, Настя? Спас, спрашиваю?

— Ангелина, это что-то новенькое. И да, у нас здесь всё хорошо, спасибо, что поинтересовалась. А у тебя как дела? Ты уже вернулась или ещё тусуешься? Как там этот? Как его…

Она засмеялась:

— Тимур? Нормально. Не утонул ещё.

— Отлично. Привет передавай.

— Да я в Москве уже. У меня тоже всё хорошо, короче. Это меня дед заставил позвонить.

Я улыбнулся.

— Понятно. Как Глеб Витальевич поживает?

— Как всегда, регулярно. Всем бы в его годы так поживать.

— Круто, — хмыкнул я. — Он большой молодец.

Напился Варькиной кровушки и в очередной раз омолодился, упырь.

— Ну, ладно, Краснов. Я задание выполнила. Давай, пока-пока.

— Счастливо, Ангéлика. Дедушке — привет.

Квартира у Гагариных была большой. Кабинет, гостиная, спальня, гостевая, комната Сани и большая кухня, размером почти с гостиную. Саня выглядел не очень. Какой ни есть, а всё ж родня… А тут целый отец. И пусть особого духовного единства, как я понял, у них не было, но сейчас Сане было хреново.

— А похороны-то в Москве будут? — спросил я.

— Да я и не знаю, честно говоря, — пожал он плечами. — Наверно… Не здесь же…

— И что ты делать теперь будешь?

— Не знаю…

Он открыл банку пива и предложил мне. Я помотал головой.

— В Москву поедешь или у нас останешься?

— Здесь жить-то негде, квартира не наша. Администрация предоставила.

— Найдём, где жить. Не слишком роскошно, конечно, но прожить можно. А мать твоя где? К ней не хочешь?

— Она на Бали, а мне там не нравится.

— Блин, а другие родственники? Ну, хочешь, я тебя усыновлю? Только учти, у меня не забалуешь.

Он усмехнулся и подмигнул, в знак того, что шутку оценил, но веселья особого не испытывает.

— А что с рукой-то? Тренировка накрылась?

— Ага… — кивнул я. — Собака укусила.

— Я б остался конечно, — неуверенно произнёс он и сделал три крупных глотка из банки. — Только с тренировками определились, и опять уезжать…

— Мне «Мустанг» сделали, забрать надо. Гонять будем. Все девки наши. Оставайся.

Он ухмыльнулся.

— У бати «Кайен» в Москве. Теперь, значит, мой будет. Мать не водит. Да ей по барабану всё. Она там со своими хилерами, шаманами и йогами тусуется, шаманизмы различные практикует и ничего другого ей не нужно даже. Короче…

Он вздохнул и покачал головой

— Ладно, поехали, Серёга, на тренировку. Посидишь, посмотришь на здоровых людей.

Жизнь внезапно затормозила. Мама приехал на выходные. Приехала, потом снова уехала, а я остался. Никто меня не дёргал, но особой радости я не чувствовал. Оставаясь в покое, чувствовал постоянную тревогу. Как решившийся на исповедь блудный сын, неизвестно где, сколько и чему предававшийся уже долгие, долгие годы.

Давид пропал, не всплывал. Я поговорил с Кутей, он сообщил, что шеф в командировке. От Варвары тоже не было никаких вестей. И надежды оставалось всё меньше. От Женьки, правда, пришла весточка, подтверждая, что с Катей всё нормально, она добралась до конечной остановки и будет встречать Новый год в Буэнос-Айресе.

Настя в школу не ходила. Но молодость, кажется, брала верх над угрозами, над рисками, над здравомыслием опыта. Выглядела она гораздо лучше, иногда только вдруг делалась задумчивой. Но о чём думала в эти моменты, не признавалась.

В общем, почти неделя просквозила в телесном покое, штудиях и тихом противостоянии самому себе. Приближался Новый год, и его несокрушимой власти не могли противостоять ни бандиты, ни правоохранители, ни политики, ни мы, простые школьники.

Шли контролки. Я ходил в школу и в то время, пока мир пребывал в предпраздничном мандраже, пока все носились, как сумасшедшие, кто за мандаринами, кто за ёлками, а кто — за гештальтами, которые необходимо закрыть до последнего новогоднего удара курантов, я пребывал в покое, граничащем с анабиозом.

Надвигались каникулы. Завтра вечером должна была приехать мама и оставаться дома почти две недели. А утром сегодня позвонил Кукуша, сказал, что Матвеич нервничает, потому что я не забираю тачку, так что я, наконец-то поехал.

Кукуша привёз меня к назначенному времени. Фуршета и разбивания шампанского о борт не было, но все присутствующие казались очень довольными — и слесаря, и Матвеич, и ковбой Мальборо, вернее Харли Дэвидсон.

Наполированный лак горел, сиял хром, а колёса поражали глубоким и жирным чёрным цветом.

— Ну, что? — подмигнул Харли. — Узнаёшь?

— Тачило — огонь!

— Ещё бы. Погнали! Сейчас будешь всех катать по очереди.

Я уселся на жёсткое и упругое сиденье, обтянутое добротной кожей. Повернул ключ и… машина вздрогнула, зарычала.

— Ты слышишь этот звук? — прикрыл глаза, севший рядом со мной Харли. — Послушай-послушай.

Глубокий, низкий, благородный, тревожный…

Я сдвинул хромированную т-образную ручку автомата и придавил педаль. Моща пошла, попёрла, наполняя энергией и меня самого, отзываясь в моей груди, будто в этот момент я неожиданно стал частью машины.

— Чувствуешь? — улыбнулся ковбой, и я понял, что он с этим делом знаком.

— Вот что делает твою жизнь полной, правда? — усмехнулся я. — Позволяет жать на полную катушку, да?

— Возможно, — подмигнул он. — Расскажешь мне через недельку-другую.

Возможно. Всё возможно.

Домой я ехал опасно, дерзко и, временами агрессивно. Летел, мчал, нёсся. Пытался словить кайф. Очень хотелось. Чтобы прям башку сорвало, чтобы огонь в груди и глаза, как прожектора в мультике про Колобков.

Но грудь была заложена, будто забита мокрым, тяжёлым и липким снегом, способным погасить любое пламя метущейся души.

Thank you baby , thank you baby , thank you baby , thank you baby … красиво нагоняла тоску из радиоприёмника певица с низким печальным голосом.

— Насть, — позвонил я. — Погнали, я тебя на сивке-бурке прокачу. У него грива из огня, а копыта высекают серебряные искры.

— Сегодня обязательно прокатимся, — пообещала она, — чуть позже, ладно? Ты когда вернёшься? Я зайти к тебе хотела.

— Заходи, через десять минут буду.

Действительно, я вернулся через десять минут. Успел чайник включить и финики открыть, когдда зазвенел звонок в прихожей.

— Ох, ты… — удивлённо распахнул я глаза.

— Не нравится? — как бы испуганно спросила Настя.

Лукавая. Знала, что не может не понравится, видела. На ней было роскошное красное платье. Элегантное, строгое и вызывающее. Она накрасилась, причёску сделала и превратилась в кого-то другого. В другую Настю. Как шаман превращается в духа, надевая маску, так и она стала вдруг зрелой и опытной, искушённой Анастасией, чуть-чуть похожей на ламию, от чар которой спасения нет. От чар которой полный абзац…

Глаза были влажными. И губы. Изгиб шеи превращал её в волшебную лебедицу, а вид стройных ног, затянутых в капрон мог, кажется, справиться и с тяжёлым снегом в моей груди. А ещё были туфли на каблуке. И грудь, и талия, и голые руки, и…

Я покачал головой и прикрыл глаза рукой.

— Боюсь ослепнуть… Бестолковый, хотел угощать тебя финиками, а тебя нужно нектаром потчевать.

— Что? — засмеялась она. — Маме, кстати, финики очень понравились. Спасибо передавала. Сегодня же дискотэка в школе, ты забыл?

— А я думал, мы не идём.

— Идём, — сказала Настя. — Обязательно идём. Ещё как идём.

— Ты будешь там выступать? — спросил я, кивнув на гитару, которую она держала в руках.

— Буду, — улыбнулась она. — Но не там. Я здесь буду выступать. Я же не просто так дома сидела всю неделю. Готовила номер художественной самодеятельности.

— Какая-то у тебя улыбка неуверенная, — прищурился я.

— Просто я знаю, что ты думаешь… — пожала она острыми плечиками.

— Надо же… Тогда лучше не говори. Чай? Пельмени? Коньяк?

Мы с Чердынцевым распечатали «Арарат» из маминых запасов.

— Давай коньяк, — сказала она и засмеялась. — Сойдёт в отсутствии нектара. Для храбрости.

Мы выпили по капочке.

— Ладно, садись на диван, — махнула рукой Настя. — Слушай и не говори, что не слышал.

Она подтянула платье, оголив бёдра так, чтобы мне было удобнее их пожирать глазами. Села на диван и коснулась струн.

— Никто и никогда. Исполняется впервые. Правда, я та ещё певица.

Пошло вступление… А потом она запела. Тихо, вроде и с улыбкой, вроде и без грусти и печали, да только почему-то в груди сделалось сладко и больно. Голос звучал немного сипло, грубовато и одновременно нежно.

Я решила зайти к тебе как-то на днях,

Мы не виделись тысячу лет,

Но я знаю, остался в душе у меня

твой далекий и ласковый свет.

Ведь никто никогда, ведь никто никогда,

Не любил тебя так, как я,

Не любил тебя так, как я…

Дверь открылась и я не узнала тебя,

ты стал взрослый, совсем не такой.

Я застыла на месте, свой шарф теребя,

и подумала с прежней тоской.

Что никто никогда, что никто никогда,

Не любил тебя так, как я,

не любил тебя так, как я…

— Знаешь, что такое кроличья нора? — спросила Настя сразу, как закончила петь.

Не было ни паузы, ни какой-нибудь там звенящей или даже пронзительной тишины, попытки прочувствовать или что-то ещё в этом роде.

— Ну, так… — кивнул я, подумав, что всё, что со мной случилось в последние несколько месяцев можно было бы назвать попаданием в эту самую кроличью нору.

— А я знаю, — улыбнулась Настя. — И не из книжки про Алису. Не понимаю, где именно и когда я в неё угодила, но очутилась вдруг совсем в другом мире, не в том, где жила раньше. Здесь всё стало другим, ярким, настоящим. Но это ещё ерунда по сравнению с тем, что ты в этой параллельной или перпендикулярной вариации моего прежнего мира, оказался и Тимуром из советской книжки, и Ральфом из «Повелителя мух», и немножко Тео из «Щегла»…

— Да?.. — нахмурился я, не понимая, о чём она говорит.

— Я знаю, о чём ты думаешь всю последнюю неделю. Ты думаешь, что меня схватили из-за тебя, да? Что пока ты рядом, мне всегда будет грозить беда. Правильно? Это не даёт тебе покоя?

— Настя… — сказал я

— Это. Я знаю. Ты видел, как я испугалась. Ты знал, что всё могло закончиться плохо?

Я промолчал.

— Думаешь, будет лучше, если я уеду в Москву и вообще буду держаться от тебя подальше?

Она не ждала ответа. Отложила гитару и поднялась с дивана. Встала передо мной и повернулась спиной. А потом глянула через плечо.

— Расстегни, пожалуйста, замок на платье. Мне не дотянуться…