Любовь как время Рождества

Глава 16

Калеб

Блаженная тишина наполняет кафе, пока я обхожу залы, вытирая столы и собирая грязные кружки и тарелки. Слава Богу за мою надежную посудомоечную машину и за то, что мне не приходится мыть каждую из них вручную. Бобби заставлял меня это делать, когда я плохо себя вел, как только начинал работать на него. Это было очень эффективное наказание.

Я наслаждаюсь этим перерывом в последние 15 минут перед закрытием.

Иногда заходит Димитрий, замкнутый мужчина за сорок, который делает мебель в своей столярной мастерской, чтобы взять кофе на вынос, прежде чем вернуться в свой дом недалеко от Уэйворд Холлоу. Он сказал мне, что он «сова». Для него кофе ранним вечером — это то же самое, что для людей с обычным распорядком дня в полдень.

Я не могу не согласиться с этой логикой.

Когда-то я любил поспать подольше, но это кафе привило мне привычку, от которой трудно избавиться. Не то чтобы я когда-то пытался. Потому что, если есть одна вещь, которая была мне нужна тогда и остается нужна сегодня, так это привычка. Что-то, за что можно держаться, что-то надежное, предсказуемое.

Может быть, поэтому Лорен так меня пугает? Потому что она бросает вызов всему этому?

Как сегодня. Обычно после закрытия я еду в супермаркет за продуктами. По дороге решаю, что я буду есть сегодня, и, возможно, завтра. Покупаю продукты, еду домой, готовлю, а потом ложусь спать и просыпаюсь рано, чтобы подготовить все для кафе.

Это простая жизнь.

Если я что-то и узнал о себе, так это то, что мне нравится знать, что будет дальше. И сегодня Лорен объявила — да, не спросила, а объявила — что она придет.

И по какой-то причине это не вызывает у меня беспокойства и не заставляет мои мысли крутиться в голове. Черт, я даже взволнован этим. Она хочет показать мне свои финальные идеи для нашего стенда на рождественском рынке. Я до сих пор не понимаю, как она меня в это втянула, и даже почему она хочет, чтобы я ей помогал.

Никогда бы не признался вслух, но сейчас я даже с нетерпением жду рождественской ярмарки. И это меня настораживает.

Неужели это счастье? Женщина, которая заставляет мое сердце биться чаще и выйти из зоны комфорта, — вроде как меня любит? Иначе зачем ей нужна моя помощь со стендом на ярмарке?

Я не могу в это верить. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Со мной такого не бывает.

Нет. Со мной случается только самое несчастливое из всего возможного.

Хотя, если вспомнить, что бывший жених Ник изменил ей с ее сестрой, причем ее родители знали об этом и, похоже, даже поощряли, пытаясь выманить у нее деньги, я не уверен, что могу по-прежнему называть себя самым невезучим в нашей компании.

Сейчас это скорее гонка между Ник и мной. Какое странное осознание.

Внезапно над входной дверью раздается звонок, сообщающий о том, что кто-то вошел.

— Я уже закрываюсь, — грубо бросаю я, не поднимая головы. Тяжелые шаги приближаются, но вошедший молчит и не уходит, колокольчик больше не звенит.

Нет, только тихий щелчок закрывающейся двери наполняет комнату, как плохой знак. Волосы на шее встают дыбом, по спине пробегает неприятный озноб.

— Мы пришли не за кофе, — объявляет легкий женский голос, едва громче шепота.

Я медленно выпрямляюсь из согнутого положения, в котором сидел за столом у окна, вытирая его. Тошнота накрывает меня быстрее, чем удар Мухаммеда Али. Эмоции комком застревают в горле.

Я помню этот голос. Он преследовал меня годами — в тихие бессонные ночи, в кошмарах, в навязчивых повторениях воспоминаний, которые мое сознание заставляет меня переживать снова и снова. В каждый момент бодрствования он — причина сомнений, постоянно витающих в моей голове.

Может, я ударился головой. Наверное, так и есть. Сотрясение. Я просто все это воображаю. Это не может быть она.

Медленно, как ребенок, боящийся монстра за спиной, я поворачиваюсь.

Это она.

Увиденное бьет меня сильнее, чем грузовик с кирпичами. Грудь сжимается, будто кто-то обвязал меня веревкой и медленно затягивает ее. Внезапно становится трудно дышать. Легкие кричат, требуя воздуха.

Черт.

Боже, как бы я хотел просто выключить свет, убежать и спрятаться под одеялом, где монстры не смогут меня поймать. Или, в данном случае, реальность.

— Нет, — говорю я резко, дергая головой.

Дыши, Калеб. Но воздух жжет мои легкие. Кожа покалывает, как будто по ней ползают муравьи. Блядь.

Я знаю, кто она — Эмили Эндрюс.

Я знаю, что она ровно на семнадцать лет, три месяца и пять дней старше меня. Чего не помнил, так это того, что у нее такие же глаза, как у меня, такие же непослушные локоны, спадающие на плечи. Такая же родинка на указательном пальце.

Это женщина, у которой срывался голос, когда она пела «Twinkle Twinkle Little Star», чтобы уложить меня спать. У которой слегка морщились уголки глаз, когда она отправляла меня в детский сад, но которая, как только я исчезал из виду, поворачивалась, опускала голову и обнимала себя руками.

Женщина, чьи последние слова мне в холодное, серое ноябрьское утро были: «Веселись в школе. Увидимся позже, дорогой».

Наверное, я неправильно понял, что «позже» означало целых двадцать шесть лет.

— Привет, дорогой.

Эти глаза, блестящие от невыплаканных слез, смотрят на меня, казалось бы, не замечая эмоционального урагана, бушующего в моей голове.

Теперь я понимаю, почему эта незнакомая девушка показалась мне знакомой. Вдруг все стало ясно. То, как она держится за руку моей матери, как будто только это помогает ей стоять на ногах. Тот же нос, что и у нее. Форма лица. Тот же цвет волос.

Как я этого не заметил?

Правильно. Так же, как не ожидал, что моя мать появится через двадцать лет после того, как бросила меня с мужчиной, чье поведение так и не вышло за рамки школьной повадки.

— Вон, — это все, что я могу вымолвить, указывая на дверь. Задыхаясь, я спотыкаюсь, уходя от них. — Убирайтесь.

Время остановилось, тиканье часов над входом в кухню бьет по ушам, пока я пытаюсь дышать.

— Но, дорогой, мы...

— Нет! — говорю я громче, удивляя себя самой интенсивностью своего голоса. Я опускаю глаза в пол, скрещиваю руки за головой и заставляю себя дышать.

— Все в порядке? — спрашивает девушка, и я поднимаю руку, чтобы заставить ее замолчать.

Но они не уходят. Они стоят, как чертовы статуи, не шевеля ни одним мускулом.

Дыши, Калеб. Вдох. Сосчитай до десяти, медленно. Выдох.

Ко второму вдоху я уже не боюсь задохнуться. К третьему — меня охватывает странное спокойствие. А к десятому — холодный гнев течет по моим венам.

— Послушай, прости, что так тебя напугала, — бормочет моя мать. Я делаю еще один вдох и поднимаю взгляд, мои глаза прыгают к ней. Она тяжело сглатывает, ее руки заметно дрожат.

— Тебе чертовски должно быть стыдно, — я вижу, как она отшатывается, мои спокойные, но пронзительные слова ранят ее, как ножи, но мне все равно. Более двух десятилетий назад ей было все равно.

— Ты действительно думала, что можешь появиться здесь через двадцать шесть лет, и я приму тебя с распростертыми объятиями? — Я скрещиваю руки на груди, притворяясь, что это доспехи, защищающие мое сердце от нового удара.

Глаза молодой девушки мечутся между мной и моей так называемой матерью, голова качается, как будто она смотрит теннисный матч. Только в конце никто не будет ликовать. Никто не выйдет отсюда победителем.

Черт, я знал, что все идет слишком хорошо. Но разве это должен был быть именно такой неожиданный поворот? Я бы предпочел, чтобы он был менее драматичным.

— Я только хотела...

— Позволь мне тебя прервать, потому что твои оправдания опоздали на два гребаных десятилетия. Я не хочу их слышать. — Ее лицо искажается, а в глазах наворачиваются слезы, но я слишком занят тем, что разжигаю в себе ярость, чтобы обращать на это внимание. — Когда я сказал «убирайся», я имел в виду именно это. — Я указываю на дверь. — Кто ты такая, чтобы вдруг появиться здесь, как в каком-то фильме, спустя двадцать пять лет? Зачем? — Я гневно смотрю на нее, вкладывая в свой взгляд всю свою ярость и всю свою боль. — Ты ушла. — Ее глаза наполняются слезами, когда я почти кричу последнее слово. Девушка кладет руку ей на спину, шепча, как я полагаю, слова утешения.

— Ты, черт возьми, бросила меня! Без прощаний. Без предупреждения. — Я жестикулирую, резко указывая пальцем в воздухе, стол между нами — единственная преграда от нежеланных гостей. — Я сидел у окна с момента возвращения домой до самого сна, месяцами, надеясь увидеть фары твоей машины за поворотом. Я не терял надежду, что ты вернешься. Целый чертов год я не ложился спать до раннего утра, ожидая тебя, а потом шел в школу с больной спиной, потому что засыпал, так и не дождавшись. — Мой голос необычайно спокоен, но с каждым словом, которое выходит из моих уст, она вздрагивает.

Но мне все равно.

Вся эта боль, весь этот гнев, вся эта печаль вдруг нахлынули на меня, парализовав мои конечности, и тяжесть на плечах заставила меня задыхаться, как будто я тону.

— На данный момент мне плевать, почему ты ушла. Каждый День матери этот самый вопрос заставлял меня рыдать в подушку. Каждое Рождество он заставлял меня хотеть сжечь нашу елку, потому что на ней висела игрушка с твоей фотографией. В течение многих лет каждый чертов день, этот вопрос мучил меня. И теперь ты имеешь наглость прийти сюда и называть меня «дорогой», как будто ты, блядь, не бросила меня?

Я холодно смеюсь над абсурдностью ситуации.

— Ты ведешь себя несправедливо, — тихо говорит безымянная девушка, которая, как я полагаю, в какой-то степени имеет со мной общие гены. Все, что это вызывает у меня, — еще один холодный смешок.

— Несправедливо? — Она вздрагивает под моим пристальным взглядом. — Да, вернись в прошлое и скажи шестилетнему ребенку, которого она бросила, что злиться на это несправедливо. Чертовски несправедливо, — отзываюсь я. Они обе вздрагивают, хотя это может быть только из-за смысла моих слов, потому что я спокоен. Возможно, внутри меня бушует огонь, но за долгие годы я отточил свое каменное лицо.

— Я прекрасно справлялся без вас последние двадцать шесть лет. Мне не интересны внезапные семейные воссоединения. И вообще никакие. Вы мне не были нужны, и я чертовски уверен, что не нужны мне и сейчас. Повторюсь только еще раз: уходите, — я указываю на дверь.

Женщины обмениваются взглядами. Без единого слова мать вырывается из рук девушки и бросилась на улицу.

— Если ты когда-нибудь передумаешь, — произносит девушка, доставая визитку из кармана. Она держит ее между указательным и средним пальцами, а затем аккуратно кладет на стол. — Вот мой номер.

Я смотрю, как она спешит на улицу. Я жду, пока обе не исчезнут из виду, а затем, словно в тумане, тянусь к стулу и с грохотом падаю на него. Закрывая лицо руками, пытаюсь осмыслить произошедшее за за последние пять минут.

Дыши, Калеб.

Я скрещиваю пальцы за головой, скучая по знакомой ткани кепки под кончиками пальцев, сжимаю локти, пытаясь удержаться от разрыва.

Я не знаю, сколько времени прошло, пока Лорен не нашла меня в таком состоянии.