Любовь как время Рождества

Глава 28

Лорен

— Прости, — быстро произношу я, вытирая щеки и отступая в сторону, чтобы пропустить его. — Я немного расстроена.

Волна эмоций захлестнула с головой: тревога за брошенную прежнюю жизнь, неуверенность в будущем, счастье от возвращения домой, печаль по несбывшейся мечте о семье. И гнев на отца, который считает, что вправе требовать моей помощи.

— Прости, прости. — Я подхватываю Тейтей на руки и прижимаю ее к груди, возвращаясь на кухню. — Рада тебя видеть, Калеб.

— Я тоже, — выдавливает он, и я останавливаюсь, чувствуя, как холодная рука сжимает мое сердце. В его голосе звучит почти злоба.

— Что случилось? — Я вытираю слезы рукавом и медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Возвращение сюда так тебя расстроило, что ты плачешь? — спрашивает он с недоверием, его голос холоднее снега за окном.

Моя грудь сжимается, словно становясь тесной для бушующих внутри эмоций. Слезы застилают глаза, и я сердито моргаю, пытаясь их отогнать. Прочистив горло, я поворачиваюсь.

— Мне нужен кофе.

Я слышу, как его разгневанные шаги следуют за мной. Вдохни, Лорен. Сосчитай до десяти.

— Почему ты убегаешь?

Я включаю кофемашину и прислоняюсь спиной к кухонной стойке. Тейтей извивается в моих руках, поэтому я осторожно опускаю ее на пол и смотрю, как она мчится на свое законное место на кошачьем дереве.

— Калеб, — говорю я мягко, выпрямляясь. — Нам нужно прервать этот разговор. Я знаю, что ты волнуешься и что мое отсутствие было для тебя большим испытанием. Ничего страшного. Я понимаю это. Но я вернулась. Я уже несколько раз говорила тебе, что не собираюсь уходить снова. А сейчас я не могу справиться с тем, что ты вымещаешь на мне свою неуверенность.

— Тогда что я должен думать? — он драматично жестикулирует, оглядывая мою гостиную. — Да, ты вернулась, но это так тебя расстраивает, что ты, черт возьми, плачешь. Как я могу поверить, что ты не уедешь снова при первой же возможности?

— Ты не должен думать. Ты должен слушать, доверять мне. Слушать меня. Я провела полдня в машине, мчась впереди проклятой снежной бури, пытаясь вернуться сюда как можно скорее, потому что скучала по дому. И по тебе. — Я выдохнула с досадой. — Ты не можешь ожидать, что я буду в порядке после того, как навсегда закрыла дверь в свою прежнюю жизнь и пережила все эти эмоциональные качели из-за встречи с отцом. Ты серьезно ожидаешь, что я буду оправдывать свои чувства?

Он смотрит на меня, челюсти сжаты, плечи напряжены. Я выдерживаю его жесткий взгляд. В висках пульсирует тупая боль, и я чертовски устала.

— Сегодня вечером мне нужно разобраться со своими эмоциями, и это для меня приоритет. — Я прочищаю горло, пытаясь избавиться от комка. — Я понимаю, что ты волнуешься, и почему. Знаю, что тебе, вероятно, нужно выговориться и получить поддержку. Но сейчас я не могу этого сделать. — Мой голос дрожит, и я заставляю себя сделать глубокий вдох. — Мне нужно время, чтобы прочувствовать свои эмоции, поговорить о них с Ник, когда я смогу мыслить более ясно. И, возможно, тогда я смогу быть в состоянии помочь тебе с твоими проблемами.

— Хорошо, тогда поговори со мной! — говорит он в раздражении, вскидывая руки в воздух.

— Калеб! — резко говорю я. — Мне очень жаль, но я пока не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Я еще не знаю тебя достаточно хорошо.

Его плечи опускаются, и в этот момент я чувствую укол сожаления. Глубоко вдыхаю, стараясь говорить мягче:

— Я знаю, что ты держишь людей на расстоянии, отталкиваешь их, потому что боишься, что они уйдут. Ты делаешь это прямо сейчас.

Его кадык дергается, когда он с трудом сглатывает. Я подхожу ближе, беру его за руку. Она холодная и напряженная, но я переплетаю свои пальцы с его.

— Я знаю, что ты пьешь черный кофе с капелькой молока, когда думаешь, что никто не видит. Я знаю, что ты тот человек в городе, к которому все обращаются за помощью, когда у них проблемы. Ты наблюдательный, лояльный, и готов на все ради тех, кого пустил в свою жизнь. И именно поэтому я лю... — я останавливаюсь, проглатывая слово. —...блю тебя.

Я снова делаю глубокий вдох.

— Но это? — я киваю на нас двоих. — Это слишком свежо, слишком хрупко. Я не знаю, ранит ли тебя, когда я говорю о проблемах с семьей. Когда ты слушаешь мои рассказы, не скрываешь ли ты свою боль, пытаясь быть героем, хотя это бередит старые раны?

— А как насчет того, чтобы принять меня таким, какой я есть? — его голос звучит глухо.

— Я бы приняла, если бы не твое непроницаемое лицо. Ты не из тех, кто носит сердце на рукаве и показывает свои чувства.

— Извини, что у меня всегда такое серьезное лицо.

— Ладно, Калеб, хватит. Это ни к чему не приведет. — Я провожу ладонью по лицу, глубоко вздыхаю, размыкаю наши пальцы и поворачиваюсь к кофемашине, чтобы выключить ее. Усталость тянет меня вниз, и даже кофе не сможет это исправить. Только сон. Повернувшись к нему и положив руки на кухонную столешницу позади меня, я посмотрела ему прямо в глаза. — Я вернулась. И не собираюсь уходить снова. Нам, наверное, стоит отложить все остальное до завтра, когда мы оба будем в лучшем настроении.

— Хорошо, — резко отвечает он.

— Хорошо, — повторяю я насмешливым тоном, от чего он прищуривает глаза. — Но у нас есть небольшая проблема. — Я киваю в сторону окна. — Сегодня ты никуда не пойдешь.

Снег валит стеной, густой и стремительный, словно ливень, мгновенно покрывая землю. Ветер завывает, а ветви деревьев опасно раскачиваются.

— Я смогу добраться до дома, — упрямо заявляет Калеб и, словно капризный ребенок, направляется к выходу. Я только и жду, когда он начнет топать ногами.

— Калеб! — сердито кричу я и бросаюсь за ним. Когда он распахивает дверь, снежинки вихрем влетают в мой коридор, а порыв ледяного ветра вызывает мурашки по всей коже. Я хватаю его куртку и останавливаю. — Куда ты собрался? Твои шины уже наполовину засыпаны снегом, — я указываю на его машину. Но он по-прежнему упрямо настроен уехать, его челюсть дергается.

— Со мной все будет в порядке.

— Хватит, Калеб, — я тяну его обратно и закрываю дверь ногой. — Я не позволю тебе уезжать посреди ночи, когда так мете, что и улицу не видно. И тем более, когда ты так взвинчен. — Наши взгляды встречаются, мы оба слишком упрямы, чтобы сдаться. Но, несмотря на ссору, я влюбилась в этого парня. Я не хочу, чтобы он сорвался с дороги и замерз насмерть. — Снимай свои чертовы ботинки и готовься провести ночь здесь.

— Но я...

— Заткнись, Калеб, пожалуйста, — прошу я, прищурив глаза. Между нами повисает тяжелая тишина. Наконец, он опускает плечи, качает головой и вздыхает.

— Прости. — Груз спадает с моего сердца. — Ты права.

— Вот это правильный настрой, — я указываю на угол. — У тебя есть выбор: кроличьи тапочки, которые, скорее всего, будут тебе малы, или пушистые носки, которые, вероятно, тоже окажутся тесноваты.

— Носки.

— Отлично, — я поднимаю их, чтобы бросить ему в грудь, а затем топаю в гостиную. Дженна и Тейтей свернулись калачиком на кровати, совершенно не впечатленные тем, что я раскладываю диван-кровать.

— Что ты делаешь?

— Готовлю твою кровать, — рычу я, выдвигая раскладную часть. Краем глаза я вижу, как он смотрит на меня, его глазах зажегся огонек раздражения. О, ему не нравится его новая кровать. Что ж, мне на это наплевать. — В шкафу в прихожей найдешь одеяла и подушки.

Я отодвигаю кофейный столик на сантиметр дальше от его импровизированного ложа. Пока он выходит из комнаты за одеялом, я решаю ускользнуть. С меня хватит. Сегодня я больше не могу.

— Спокойной ночи! — кричу я, но в ответ слышу только приглушенное бормотание.

Когда наконец ложусь в постель, моя голова продолжает работать на полную мощность.

Забавно. Только вернувшись домой, я едва могла держать глаза открытыми. А теперь, когда их закрываю, я вижу только раненое лицо Калеба. То самое, когда я сказала, что еще недостаточно хорошо знаю его, чтобы без цензуры делиться своими эмоциями и мыслями.

Почему доверить кому-то свое тело легче, чем свои эмоции? Это несправедливо, хоть и правда. Помимо Бобби, я, наверное, понимаю его лучше, чем кто-либо другой в Уэйворд Холлоу.

Когда синие цифры на моем будильнике показывают 2:00 ночи, я больше не могу.

Встаю, накидываю одеяло на плечи, как плащ, и босиком бреду по коридору. За окном все еще снег. В другое время я бы свернулась калачиком у окна с горячим шоколадом, наблюдая, как он укутывает мир. Лишь периодический треск веток под его тяжестью нарушает зловещую тишину.

Мои ноги не издают ни звука на лестнице, когда я спускаюсь вниз.

Свет все еще горит. Может быть, он еще не спит.

Из-за угла гостиной я вижу Калеба. Он ворочается, пытаясь устроиться поудобнее: перекладывает подушки, пытается укрыться одеялом, которое явно коротковато. Но стоит ему поднять взгляд и встретиться со мной, как он замирает, рука застывает на полпути к подушке. Я тоже застываю.

Его поведение ставит меня в тупик, и это выводит из себя.

Я не могу разобрать, что означает это легкое подергивание в уголке его рта. Улыбка ли это, потому что он рад меня видеть, или же он пытается скрыть гримасу, не желая моего присутствия? Возможно, он просто сжимает челюсти, пытаясь сдержать эмоции или унять подступающий гнев.

— Иди сюда, — шепчет он, нарушая тишину, и приподнимает край одеяла.

Невыплаканные слезы жгут мне глаза, словно с плеч упал невидимый груз. Пять широких шагов — и я рядом с диваном.

— Прости, — шепчу я, кусая внутреннюю сторону щеки.

— Я знаю, — бормочет он, похлопывая по дивану рядом с собой. — Мне тоже жаль.

Я ложусь рядом с ним, прячу лицо в его рубашке и крепко обнимаю. Его подбородок покоится прямо на моей голове, а одна рука нежно охватывает меня. Свободной рукой он плотно укрывает нас обоих одеялом.

Черт, как же я по нему скучала. Очень.

— У нас все в порядке? — тихо спрашиваю я, и когда он кивает, меня охватывает неописуемое облегчение.

— Все в порядке.

— Хорошо.

Я поднимаю лицо, чтобы поцеловать его в подбородок, а затем снова прижимаюсь к его плечу.

Наконец, через несколько минут, слушая его ровное дыхание, я засыпаю.