Мастер архивов. Том 1

Глава 15

Работа в отделе шла своим чередом — мерный стук клавиатур, шелест бумаги, сдавленные разговоры у кофемашины. Мы вернулись из хранилища в офис. За весь путь обратно Бергер не проронил больше ни слова. Лишь кивнул мне и ушел в свой кабинет.

Я направился на свое рабочее место. Привычная рутина быстро завладела мыслями, отвлекая от необычного разговора с Инспектором. Лыткин куда-то испарился, но оставил бланки с заданиям.

Как по расписанию, из-за угла, задевая плечом стойку с папками, появился Костя. В руках он держал три разноцветных маркера и выглядел так, будто только что совершил великое открытие.

— Лёх! — оживлённо прошептал он, подсаживаясь на угол моего стола. — Я по поводу своей цветовой теории…

— Костя, вот сейчас совсем некогда! — Я показал ему бланки с заданиями. — Не обижайся, но…

— Ладно-ладно, понял, что тебе не интересно, — Костя спрятал фломастеры в карман, но не ушел.

Я решил воспользоваться моментом.

— Костя, слушай… ты на деньги богат? Не займешь?

— А что такое?

— Надо кое-что…

— Катю на свидание пригласил⁈

— С чего ты решил?

— Да по глазам вижу как смотришь на нее. Ну и люди говорят — видели вас возле кофемашины, болтали, как голубки. Она смеялась. Ну, не томи, говори!

— Ну да, хотел пригласить. Но с деньгами туго. До получки еще пара дней, тогда и отдам.

— О чем речь? Конечно! — Костя отсчитал несколько купюр. — Вот, держи.

— Спасибо!

— Ну что, как там с жильём? У тёти Томы был? Она тебя не съела?

Я оторвался от монитора, с трудом выдавливая из себя подобие улыбки.

— Комнату снял. Спасибо тебе, очень выручил.

Костя засиял, словно это он сам только что приобрёл недвижимость.

— Отлично! Я же говорил — бабулька суровая, но справедливая. Главное — не нарушай её законы чистоты. А то выгонит, даже не моргнув. — Он сделал паузу, игриво подняв один из маркеров. — Кстати, насчёт законов… У меня новая теория родилась…

— Костя!..

— Понял! А она тебе про Архив старый рассказывала? Она же тут, говорят, сто лет проработала. Должна же знать какие-нибудь пикантные истории про начальство!

Внезапно в памяти всплыли чёткие образы: уютная кухня, запах яблочных булочек, и пожелтевший снимок. Стройная девушка с белыми волосами и умным, сосредоточенным взглядом.

— Нет, такого не рассказывала, — тихо сказал я, откладывая ручку. — Но старые фотографии показывала. С коллегами.

— О! — Костя придвинулся ближе, его любопытство мгновенно переключилось с цветов на сплетни. — И что там интересного? Все они в старомодных халатах, как в фильмах? Со смешными прическами?

— Она показала… одну девушку. Алину. Ты не знал такую?

Костя на секунду замер, переваривая.

— Алину? А что, красивая? Понравилась? Красивее нашей Катьки?

— Костя!

— Ну не знаю такую, точно тебе говорю. Да и откуда мне знать знакомых Тамары Осиповны? Ей вон сколько лет. А я еще молодой! Ты лучше у стариков поспрашивай, кто вместе с ней работал. Правда таких совсем никого не осталось. Или постой…

Костя задумался.

— Вроде кто-то все же остался.

— Остался, — кивнул я. И шепнул: — Непомнящий.

Костя начал говорить что-то еще, но я его уже не слушал, погрузившись в размышления.

Алина. Лина…

Согласно официально версии это имя идет от сокращения: LINA — Legacy Information Navigation Assistant, или «Помощник по навигации по информационному наследию». Но может ли быть так, что это не совсем так? Алина, Лина — очень созвучно. Кто же она такая на самом деле?

Тамара Осиповна упомянула её вскользь, как бывшую коллегу, «ту самую молчаливую отличницу из отделения редких свитков». Потом отмахнулась, сказав, что та «куда-то ушла, может, замуж вышла». Однако было видно — что-то не договаривает. Как это просто ушла? Непомнящий вон тоже просто ушел и никто его не кинулся. Нет, тут что-то другое. Тамара Осиповна тогда, рассматривая фотографию, произнесла странную фразу.

«Жалко, конечно, девчонку. Хорошая была, умница».

Но что же именно произошло я так и не смог толком выяснить — старушка все время норовила перевести разговор.

«Но совпадение лиц еще ничего не значит», — сам себе сказал я. Хотя похожи… чертовски похожи…

Может ли быть так, что две эти девушки — Алина и Лина, — это один человек?

Совпадение было слишком жутким. Искусственный интеллект Архива. Модель с голограммой молодой женщины. Может, создатели дали системе имя и внешность в память о реальном человеке? Или… сама мысль заставила меня похолодеть внутри… или это было что-то большее?

Костя прав — только очень старые работники могли знать правду. Те, кто застал период внедрения системы. Семен Семенович…

Я выгадал момент, когда Лыткин ушёл на совещание, а коридор у подсобки, где архивариус обычно разбирал папки, был пуст. Непомнящий сидел за столом, что-то записывал в журнал учета.

— Семён Семёнович, можно вас на минутку?

Он вздрогнул, поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, не сразу фокусируясь.

— Алексей… Что случилось? Работа… мне надо работу делать.

Он показал на журнал.

— Я знаю. Я не займу много времени. Просто хотел спросить кое о чём… может, вы помните. Про одну сотрудницу. Алину. Она работала здесь давно.

Имя, казалось, не вызвало у него отклика. Я решил уточнить, осторожно, как сапёр, проверяющий минное поле.

— Её имя… оно очень похоже на нашу систему. На Лину. Да и лицо один в один копия. Может, вы знаете… Может, её… привлекали к созданию системы? Или…

Я не успел договорить. Его лицо изменилось.

В глазах Непомнящего, секунду назад туманных, вдруг вспыхнул огонек ярости. На секунду мне даже показалось, что вновь сейчас превратиться в того зомби, который с легкостью швырял меня в стены.

Непомнящий отодвинулся от стола, будто от огня, и его худые руки судорожно вцепились в край столешницы.

— Что вам известно?

— Я… просто видел старый снимок…

— Зачем? — его голос, обычно тихий и хриплый, прозвучал резко, почти шипяще. — Зачем вам это? Какое ваше дело?

Я отступил на шаг, ошеломлённый такой реакцией.

— Я просто… пытаюсь разобраться в некоторых старых записях, связанных с системой, — начал я оправдываться, но он перебил меня.

— Нет! — он качнул головой, и в этом движении была непривычная, почти яростная энергия. — Не ваше это дело! Не лезьте! Нельзя туда лезть!

— Семён Семёнович, успокойтесь. Я никуда не лезу. Просто спросил…

— Займитесь своими делами, Алексей! — выпалил он, и его палец, костлявый и дрожащий, ткнул в сторону основного зала. — Своими непосредственными делами! Карточки заполняйте, книги носите. Остальное… остальное не трогайте.

— Вы её ведь знали? — не удержался я, уже понимая, что лезу в открытую рану.

Непомнящий встал. Его движения были резкими, угловатыми. Он отшатнулся от стола, от меня.

— Уходите, — прошипел он, и в его голосе звучала мольба. — Пожалуйста, уходите. И не нужно больше подходить ко мне с этим вопросом.

С этими словами он развернулся и почти побежал вглубь подсобки, скрывшись за поворотом стеллажа. Я остался стоять посреди кабинета, сжимая в руках папку, которую принёс якобы для сверки.

Его реакция меня удивила. Такого я точно не ожидал. И пусть Непомнящий ничего толком не сказал, но даже эта реакция может нести определенную информация.

Во-первых, Семен Семенович точно знает Алину.

Во-вторых, он как-то причастен к ее делу. А то, что там что-то случилось я уже не сомневался. Что-то видимо не совсем радостное. «Жалко, конечно, девчонку. Хорошая была, умница».

В-третьих, эта причастность была большой, потому что вызвала такой букет эмоций: от паники до ярости и гнева.

Я медленно пошёл обратно в отдел.

Лина была частью какой-то старой, мрачной истории Архива. Истории, в которую был вовлечён Непомнящий. И эта история явно не закончилась. Она просто перешла в цифровую форму и теперь наблюдала за нами всеми своими безэмоциональными «глазами», выжидая момента для своего «логического завершения».

Тут же вспоминалась и просьба Лины. Которую мы пообещали выполнить.

«Вы выполните одно моё желание. Оно будет… логическим завершением одного незавершенного процесса».

Именно так она и сказала…

Вызов от Лыткина пришёл, как только я вернулся на своё место.

— Николаев. Ко мне. Немедленно!

О причинах вызова я догадывался и потому готовился к непростому разговору.

Дверь была приоткрыта. Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.

И замер.

За столом Лыткина сидел вовсе не Лыткин.

Развалившись хозяином, за ним восседал Босх. Его пальцы барабанили по столешнице, а лицо, обычно надменное, сейчас выражало глухую, напряжённую озабоченность. Сам Лыткин ютился на стуле в углу, ссутулившись, будто наказанный ученик. Он поймал мой взгляд и быстро отвел глаза. Настоящая затравленная мышь в присутствии кота.

— А, Николаев, — произнёс Босх, не меняя позы. — Заходите. Присаживайтесь.

Он кивнул на единственный свободный стул перед столом — низкий, неудобный. Я сел, чувствуя, как атмосфера в тесной комнате накаляется. Не хватает еще лампой в лицо светить для полного антуража.

Лыткин в углу закашлял, пытаясь взять инициативу.

— Ну-с, Николаев… ты… то есть вы… сопровождали господина инспектора в западное крыло, — начал он, голос его предательски дрожал. — Всё… всё прошло в штатном режиме? Никаких… э-э… нештатных ситуаций? Происшествий?

Он смотрел на меня умоляюще, всей мордой выдавая своё желание услышать только одно слово: «нет».

Я встретил его взгляд и медленно кивнул.

— Всё прошло нормально. Осмотрели хранилище. Господин инспектор задавал вопросы о систематизации.

Я сказал это сухо, бесцветно, стараясь не смотреть в сторону Босха. Но чувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. Лыткин конечно, едва мы ушли с Бергером в хранилище, тут же пошел докладывать. Наверняка подключили протоколы Лины. Но Бергер стер их. Не найдя нужного, теперь хотя знать — о чем мы там секретничали.

— Нормально… — повторил Лыткин со вздохом облегчения и тут же снова сжался, почуяв на себе взгляд босса.

Молчание повисло на несколько секунд. Потом Босх перестал барабанить пальцами.

— О чём конкретно спрашивал господин инспектор? — спросил он мягко. Слишком мягко.

— Общие вопросы, Поликарп Игнатьевич. Об устройстве архивного дела. О работе с ветхими фондами. Ничего конкретного.

Ничего конкретного, — повторил Босх, как эхо. Он наклонился вперёд, положив локти на стол. Его маленькие, заплывшие глаза сузились. — Странно. Человек такого уровня, с такими… полномочиями… тратит время на общие вопросы. Не спросил, например, о сохранности особых коллекций? О режимах хранения? Об инцидентах?

Последнее слово он произнёс с лёгким ударением. Вопрос повис в воздухе, откровенный и опасный. Конечно же. Западное крыло. Расслоение реальности. Лезущие монстры. И Инспектор, который хочет туда сходить. Повод для беспокойства имеется. И весьма большой.

— Нет, — соврал я, глядя ему прямо в лицо. — Не спрашивал.

— Больше ничего? — голос Босха стал ещё тише.

— Больше ничего.

Наступила пауза. Босх откинулся на спинку кресла, взял со стола Лыткина дорогую перьевую ручку и начал вертеть её в пальцах.

— Понимаешь, Алексей, — сказал он, вдруг перейдя на «ты», и это прозвучало в тысячу раз зловещее, чем официальное обращение. — У нас здесь большая и сложная организация. Очень хрупкая. Как часовой механизм. И когда приходит человек со стороны, да ещё и с сильной лупой… он может, сам того не желая, ткнуть пальцем не туда. Сдвинуть шестерёнку. И тогда весь механизм может… дать сбой.

Он пристально посмотрел на меня, без угрозы и гнева. Лишь холодная, расчётливая демонстрация силы.

— Сбой в таком механизме плох для всех. Для Архива. Для его сотрудников. Особенно для тех, кто… оказался рядом с шестерёнкой в момент поломки. Понятна аналогия?

Понятна прекрасно. Это намёк, прозрачный, как стёклышко. «Если начнётся разборка, ты будешь крайним. Ты — мелкая, никому не нужная деталь, которую спишут первой».

— Понятна, — ответил я, не опуская глаз.

— Я рад, — кивнул Босх. — Потому что я ценю порядок. И лояльность. Люди, которые понимают, что их благополучие напрямую связано с благополучием всего механизма, и ведут себя соответственно — такие люди всегда находят у меня поддержку. Они не остаются без защиты. А те, кто начинает… метаться. Искать какие-то свои пути. Задавать лишние вопросы или, не дай бог, давать лишние ответы посторонним… — он разжал пальцы, и ручка с глухим стуком упала на стол. — С такими, к сожалению, механизм поступает жестко. Он их перемалывает. Чтобы не мешали работе. Ты же не хочешь помешать работе, Алексей?

А вот это был уже не намёк. Ультиматум. «Сиди тихо, не лезь, не говори лишнего Бергеру, и, возможно, выживешь. Сделаешь шаг в сторону — сгинешь».

Но мне, вместо того, чтобы испугаться, стало вдруг весело. С одной стороны Бергер сманивает на свою сторону, с другой — Босх. Я, простой помощник архивариуса, и вдруг оказался меж двух больших сил. Впрочем, я свой выбор сделал.

Я почувствовал вес ретранслятора Бергера во внутреннем кармане.

— Я здесь, чтобы работать, Поликарп Игнатьевич, — сказал я, выбирая максимально нейтральные слова. — И выполнять свои обязанности.

Босх посмотрел на меня ещё несколько секунд, будто взвешивая искренность. Потом его лицо расплылось в казённой, безжизненной улыбке.

— Прекрасно. Это правильный настрой. Работать. На благо Архива. Аркадий Фомич, — он повернулся к Лыткину, который вздрогнул, — я думаю, на сегодня вопросов к сотруднику Николаеву больше нет. Он может возвращаться к своим обязанностям.

Лыткин поспешно закивал.

— Да-да, конечно! Идите, Николаев, работайте. Молодец.

Я встал, кивнул обоим и вышел.

Кофейня называлась «Бумажный корабль». Небольшая, уютная, затерянная в одной из старинных улочек в центре города, подальше от серых громад правительственных кварталов. Внутри пахло кофе, свежей выпечкой и старыми книгами — некоторые полки действительно были уставлены потрёпанными томами. Играла тихая, джазовая музыка.

Сюда я и пригласил Катю.

Я пришёл раньше и уже успел освоиться, выбрав столик у окна. Катя чуть опоздала. Она пришла в простом, но отлично сидящем платье цвета морской волны. Волосы, собранные днём в строгий пучок, теперь были распущены по плечам.

— Прости, что опоздала, — улыбнулась она, подходя. — Начальник в последнюю минуту решил, что без отчёта о гербах XVIII века человечество не выживет до утра.

— Ничего страшного. Я и сам еле успел — работой загрузили, — ответил я, вставая и отодвигая для неё стул.

— Спасибо, вывел меня в такое заведение. На самом деле я уже сто лет нигде не была, кроме хранилищ! Я до сих пор в долгу перед тобой.

— Долг уже почти погашен, — кивнул я на столик, где стояли две чашки отличного на вид капучино. — Кофе, как и обещал. Не из автомата.

— Место прекрасное! — сказала Катя, оглядываясь.

— После тонн архивной пыли любое место кажется прекрасным!

Катя хихикнула.

— Это верно!

Официантка принесла нам меню. Катя, прищурившись, изучала его с серьёзностью учёного, расшифровывающего древний манускрипт. Потом, наконец, выбрала сырники. Я согласился.

Сырники, принесённые с пылу, с жару и кофе оказались действительно божественными.

Мы болтали ни о чём: о дурацких новых правилах в Архиве, о том, как Костя пытался внедрить «цветотерапию для повышения продуктивности» и чуть не довел Марию Николаевну до истерики, перекрасив ей клавиатуру в розовый цвет.

Мы хохотали, как два дурака, привлекая улыбки других посетителей. В эти минуты я не ощущал себя ни чужаком из другого мира, ни пешкой в игре могущественных сил, ни даже помощником архивариуса. Я был просто парнем, который смешит симпатичную девушку.

Я видел, как её взгляд меняется. Сначала это была просто благодарность и дружеское участие. Потянулась нить симпатии, общности. А потом, когда я принялся ей рассказывать о дурацкий приказах Лыткина, поймал её взгляд. Он стал мягче, теплее. Заметил, как она ловит каждое моё слово, как её губы растягиваются в улыбке ещё до того, как я договорю шутку, как она слегка наклоняется ко мне через стол.

— Знаешь, — сказала она, внезапно притихнув, когда смех стих. Она крутила ложку в пустой чашке. — Я уже это говорила. Скажу и сейчас. Ты… очень изменился.

— Может, просто раньше не было повода шутить? — попытался отшутиться я, но голос прозвучал как-то глубже.

— Может, — она улыбнулась, и эта улыбка была уже не просто дружеской. — Но мне нравится этот новый повод.

Мы заплатили по счёту, и я, движимый внезапным порывом, настоял, что плачу за двоих. Она не спорила, лишь покачала головой с улыбкой.

На улице уже смеркалось. Мы шли медленно, не в сторону метро, а просто так, растягивая момент.

— Спасибо, Алексей, — тихо сказала Катя, когда мы остановились у поворота к её дому. — Это было… волшебно. После всей этой архивной суеты.

— Это тебе спасибо, — ответил я искренне. — Ты не представляешь, как это было мне нужно.

Она постояла секунду, словно что-то взвешивая. Потом, стремительно, словно боясь передумать, встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. Её губы были мягкими и тёплыми, а от запаха её духов, смешанного с ароматом кофе, у меня слегка закружилась голова.

— До завтра, — прошептала она, уже отступая. Её глаза сияли в свете фонаря. — И… думаю, нам стоит это повторить.

— Обязательно, — выдохнул я, и это было единственное, на что хватило ума.

И тут же отметил про себя это странное ощущение, давно забытое. Влюбленность? Вряд ли, но что-то такое, приятное, теплое. Что за черт? В прошлой жизни у меня было много девушек и я, казалось, уже привык к принципе «необязательным» отношениям. А тут… Смешно даже! Как студент какой-то, ей-богу! Постой, так я и есть вчерашний студент! В чье тело я попал? В молодое, еще не избалованное женским вниманием. Плюс к молодости — гормоны. Они тоже реагируют сейчас острее. Надо бы это иметь ввиду.

Она помахала рукой и скрылась в подъезде. Я ещё долго стоял на холодном ветру, прикасаясь пальцами к тому месту на щеке, где осталось её прикосновение. Впервые за долгое время внутри было не холодно и не страшно. Было тепло. И это тепло было самой опасной и самой желанной вещью во всём этом безумном мире.

Утро после встречи в кафе началось не с приятного послевкусия, а с тупого удара в виде семи новых папок на моём столе. Жёлтые листки-поручения от Лыткина пестрели пометками «СРОЧНО», «ВЕРНУТЬ ДО ОБЕДА», «ПЕРЕПРОВЕРИТЬ ВСЕ СВЯЗКИ».

Видимо, Аркадий Фомич, отойдя от шока после визита Бергера, решил вернуться к любимому занятию — вымещению злости на мне. Или это был тонкий намёк от Босха — держать голову опущенной и занятой.

Пришлось вгрызаться в работу с каменным лицом, механически проставляя штампы, сверяя инвентарные номера, переводя взгляд с пожелтевших бумаг на мерцающий экран. Руки двигались, а голова была пуста, будто заполнена той самой архивной пылью. Лишь изредка уголки губ сами собой тянулись вверх, когда всплывало воспоминание о её смехе, о тёплом прикосновении к щеке. Это был единственный источник тепла в ледяном, конвейерном утре.

«Гормоны, — сам себе сказал я. — Помни про гормоны молодого тела, в которое ты попал, и которые влияют на разум, порой его туманя».

К обеду я едва выполз из-под груды бумаг. Спина затекла, в глазах стояла рябь от цифр. Но внутри что-то настойчиво толкало меня не к кофемашине, а дальше по коридору — в отдел оцифровки. Просто проведать. Увидеть её. Обменяться парой слов, украсть ещё одну ее улыбку, чтобы продержаться до вечера.

Подойдя к знакомой стеклянной перегородке, я замедлил шаг. Катино рабочее место — обычно аккуратное, с чашкой для карандашей в виде совы и маленьким кактусом — было… пустым. Не просто свободным. С него было убрано всё. Монитор выключен, клавиатура и мышь аккуратно отодвинуты в сторону, стул задвинут под стол.

Лёгкая тревога, холодный комок, начал формироваться у меня под ложечкой. Переехал на другое рабочее место?

Я обернулся, ища кого-то знакомого. Взгляд упал на Костю, который с озабоченным видом копался в ящике у своего стола, вываливая оттуда груду разноцветных стикеров.

— Костя, — позвал я, подходя. — Ты Катю не видел?

Он вздрогнул, выронил пачку зелёных квадратиков и обернулся. Увидев меня, его лицо, обычно оживлённое любопытством, стало странно напряжённым.

— Лёх… — Он оглянулся по сторонам, понизил голос. — А ты что, не знаешь?

— Что не знаю?

Костя потёр переносицу, его взгляд убежал в сторону пустого стола Кати.

— Её… отстранили.

— Отстранили? От работы? Почему? — Мои вопросы посыпались один за другим.

— С утра пришли из отдела кадров с бумагой, потом начальник ее прибежал, весь красный… Забрали пропуск, сказали не появляться в отделе до особого распоряжения. Вроде от самого Босха поступило распоряжение, — Костя говорил шёпотом, почти не шевеля губами. — Мария Ивановна слышала, как они говорили с начальников… что-то про «грубейшее нарушение архивных протоколов», «несанкционированный доступ» и «угрозу безопасности фондов». Очень серьёзное что-то, Лёх. Очень.