Мазурик

Глава 10

Глава 10

Спица нервно сглотнул, косясь на проходящего мимо дворника.

— Ты мне вот что скажи. — Я понизил голос, двинувшись вперед. — Кто в приюте нашем сейчас за старшего? Ну, кто все расклады может дать — что теперь будет с ребятами? Не сплетни какие. Может, все не так и плохо?

— Так, эта… Владимир Феофилактович, конечно, — тут же произнес Спица. — Он там, почитай, один из приличных и остался.

— Вот как? — удивился я. — Ему же не платят!

— Ну да, как и всем. Ну, он такой… идейный, вот, — вспомнил Спица правильное слово. — Совесть у него, говорит, не позволяет детей бросить. Ходит, утешает, свои копейки на хлеб тратит. Святой человек, Сеня. Над ним даже Ипатыч смеяться перестал.

«Святой», — хмыкнул я про себя. Святой-то святой, а мне порку выписал недрогнувшей рукой! Ладно, кто прошлое помянет…

Если у человека есть совесть, может, и вступится за детишек.

— Поговорить мне с ним надо, — произнес я. — Только в приют я не сунусь. Заметут под горячую руку — не отмоешься. Ты знаешь, где он живет?

— Знаю, — кивнул приятель, ускоряя шаг. — Меня прошлой зимой посылали ему дрова колоть да воды натаскать. На Шестой Роте обитает, в доходном доме купца Лапина. Бедно живет, Сеня, комнату снимает…

— Вот и отлично. Вечером, как освободишься, сходим к нему в гости. Проводишь.

— Провожу, как не проводить-то, — кивнул Спица, ускоряя шаг, так что и мне приходилось перебирать ногами шустрей.

— Васян все там же работает? — Я перешел к следующему пункту.

— Васян… — Спица наморщил лоб. — Да не, погнали его. Сейчас пристроили в Ямской слободе. Там двор ломового извозчика, купца Прохорова. Хозяйство здоровое: битюги, телеги огромные. Васян там подручным при конюшне.

— Ломовой извоз? — Я присвистнул. — Неплохо. Это тебе не ленточки перебирать. Тяжелая работа.

— Тяжелая, — согласился Спица. — Только он там на птичьих правах. Хозяин, этот Прохоров, зверь лютый. А Васька… ну, ты же знаешь. Молчать не умеет. Огрызается, а то и дерется. Небось скоро и оттуда попрут.

— Точный адрес знаешь? — усмехнулся я.

— Да хрен его знает! По правой стороне, ближе к Расстанной. Там ворота красные, с колесом над аркой. Не промахнешься — навозом поди за версту тянет. Спроси — где, мол, подворье Прохорова. Любая собака укажет.

— Добро. А остальные где? Вьюн, Мямля… кто там у нас еще?

Тут Спица запнулся и глянул вперед.

— Ладно, все, беги, галантерейщик. Трудись. Но помни: вечером ты мне нужен. Тут же встретимся в часов семь.

Спица, буркнув что-то про «немецкую каторгу», сорвался с места и, петляя между прохожими, растворился в утренней толпе.

А я направил стопы в сторону Лиговки. До вечера была куча времени — как раз поговорить с Васяном и проверить бдительность своих огольцов.

И я зашагал в сторону Лиговского проспекта, туда, где пахло лошадиным потом, дегтем и большими деньгами ломового извоза.

Нужный дом нашел без труда. Спросил прохожих, а затем сориентировался по звуку. Грохот окованных железом колес по булыжнику, ржание и зычный мат разносились на квартал вокруг. Вот и они — красные кирпичные ворота с вмурованным в кладку тележным колесом над аркой.

Шагнув внутрь, я прямо присвистнул.

Это была не просто конюшня — настоящий логистический центр девятнадцатого века. Огромный двор, вымощенный выщербленным булыжником, был заставлен «фурами». Вдоль стен тянулись навесы, под которыми темнели зевы стойл и сенников.

Жизнь здесь кипела. Мужики катили бочки, смазывали оси, таскали ведра. Но главными тут были кони. Не изящные рысаки для прогулок по Невскому, а настоящие монстры — битюги. Огромные, с ногами-тумбами, обросшими густой шерстью, с шеями толщиной в мою талию. Живые тягачи.

Васяна я заметил в глубине двора, у коновязи.

Рыжий приятель смотрелся здесь как родной. Коренастый, с бычьей шеей и руками, будто достающими до колен, он пытался совладать с одним из этих чудовищ. Гнедой битюг нервничал: храпел, косил глазом и норовил прижать Васяна крупом к столбу, превратив парня в мокрое место.

— Стоять, гнида! — рявкнул Васян.

Без уговоров и сюсюканья. Короткий удар с выдохом — кулаком под ребра. Не со злобой, а властно, обозначая, кто здесь главный. Конь всхрапнул, дернулся, но отступил. Васян тут же перехватил недоуздок и, навалившись всем весом, пригнул огромную башку к земле.

— Смирно, я сказал!

Битюг замер, признав поражение.

«Вася — танк. Если такую дурь направить в нужное русло — стены лбом прошибать будет».

Когда он, вытерев пот со лба, потянулся к ведру с вонючим дегтем, я подошел, хлопнул по противоположному плечу. Парень оглянулся и… никого не увидел. Старый, детский развод, но до для этого века он, видно, в новинку.

— Здорово, укротитель! — окликнул я приятеля, пока он совсем не рехнулся.

Тот вздрогнул, обернулся. Лицо в саже, руки по локоть в черной маслянистой жиже. Узнав меня, расплылся в улыбке, обнажив на удивление белые зубы.

— Сеня! Ты какими судьбами? Спасибо за пироги, вкусные, да и за рыбку с сухарями, к месту пришлось.

— Друзей не забываю, — усмехнулся я. — Ты как сам? Жив еще на этой каторге?

Васян сплюнул в солому и помрачнел.

— Жив пока. Только спина не разгибается. Работа тут адова, Сеня. С утра до ночи: чисти, запрягай, мажь… А хозяин — жмот первостатейный. И приказчики его деньгу готовы драть за любой чих. То овса пересыпал, то колесо скрипит. Вчера полтинник удержал, гад.

Он с ненавистью глянул на двухэтажный кирпичный дом в глубине двора.

— Вот уж пару дней здесь живу, на сеновале ночую. Не в приют же возвращаться, там совсем гиблое дело. Чую, как зима придет, погонят. Куда потом податься и не знаю, документа-то нет.

— Вот об этом я и пришел поговорить, — подался я ближе, стараясь не вляпаться в навоз. — Слушай, Вася. Приют, говорят, закрывают. Может, и завтра уже.

— Брешешь… — произнес он, открыв рот и сжав кулаки.

— Э не. Мирон сбежал, касса пустая. Всех, кто постарше, на улицу. Тебе, если что, возвращаться некуда.

Плечи Васяна опустились, он как будто стал меньше.

— И чего делать? — глухо спросил он.

— Уходить, — сказал я. — Я артель сколотил. Хаза есть — лодочный сарай на Неве. Сухо, крыша надежная. Жратва есть. А главное — сами себе хозяева. Никаких Прохоровых и других паскудников.

На последних словах Вася крепко задумался. Желая подбодрить парня, я хлопнул его по грязному плечу, чувствуя под рубахой каменные мышцы.

— Мне нужен такой лось, как ты, Вася. Кто поможет и к кому можно спиной повернуться. А уж дело найдется по плечу.

Взгляд мой скользнул к стоящей рядом телеге — тяжелой, добротной платформе на крепких, окованных колесах.

— Смотрю, Прохоров только людей своих в черном теле держит, а лошади и телеги у него — загляденье! Вот такая подвода нам бы очень пригодилась. Сумеешь «одолжить» лошадку на ночку? Так, чтобы никто не заметил?

В глазах Васяна мелькнул недобрый огонек.

— Одолжить… Это можно. Сторож, Митрич, пьет по-черному. Пьяный он и не заметит ни бога, ни черта.

— Вот и славно. Вот и ладушки.

В этот момент дверь хозяйской конторы распахнулась. На крыльцо вывалилась туша, как я понял, хозяина. Выглядел Прохоров хрестоматийным купчиной: сапоги гармошкой, жилетка на необъятном пузе, лицо красное, как переспелый помидор. И, как я тут же убедился, луженая глотка.

— Сурдин! — рявкнул он так, что голуби сорвались с крыши. — Опять лясы точишь, дармоед⁈ Почему телега не мазана⁈

Он скатился с крыльца, как лавина, размахивая какой-то бумажкой.

— Это что получается⁈ Я тебя кормлю, пою, сироту убогого, а ты работать не хочешь⁈ А ну пошел к лошадям! Прохлаждаться будешь, еще рубль из жалования вычту! И пошел вон с моих глаз, рыжая морда!

Васян замер. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки, скулы заходили ходуном. Еще секунда, и он сорвется, кинется. Итог будет печален.

Не теряя времени, я положил руку ему на плечо и сквозь зубы прошипел:

— Тихо, Вася. Не здесь. Не сейчас. Этот савраска свое получит. Обещаю!

Он тяжело дышал, раздувая ноздри, как тот битюг.

— Видишь? — шепнул я. — Он тебя за скотину держит. Хуже, чем лошадь. Лошадь денег стоит, а ты — бесплатный.

— Убью гада… — прохрипел Васян.

— Сейчас главное — уйти красиво. Решай, Вася.

Прохоров, видя, что парень не двигается, набрал в грудь воздуха для новой порции мата, но тут Васян медленно разжал кулаки. Повернулся ко мне.

— Куда идти, говоришь?

— Калашниковская набережная, — быстро проговорил я. — За будкой смотрителя лодочный сарай. Там замок с буквой «Г». Постучишь три раза. Жду вечером.

— Буду, — буркнул он и, не глядя на хозяина, развернулся к телеге, хватая ведро с дегтем.

Я кивнул ему и двинулся к воротам, чувствуя спиной тяжелый взгляд купца.

— А ты кто такой⁈ — донеслось мне вслед. — А ну пошел прочь со двора, босяк!

На это я даже не обернулся.

Васян теперь мой. Танк был прогрет, заправлен ненавистью и готов к бою. Осталось только указать ему цель.

Вернувшись к нашему жилому сараю, я не стал ломиться в дверь. Вместо этого скользнул тенью вдоль стены.

Проверка караула — это святое. И караул проверку с треском провалил.

Шмыги, которого я оставил наблюдать, снаружи не оказалось. Зато, приложив ухо к щели в досках, я услышал его гнусавый смех внутри. Сидел со своими, лясы точил.

«Расслабились, — зло подумал я. — Детский сад, штаны на лямках. Задолбаюсь я их перевоспитывать, идиотов. Но эти хотя бы с мозгами или чуйкой».

С трудом сдерживая поднявшуюся злобу, я резко, с грохотом, ударил ногой в дверь и тут же распахнул ее.

Внутри поднялась паника. Кто-то визгнул, кто-то метнулся в тень. Шмыга, сидевший на бочке у входа, подскочил, выронив деревяшку, и вытаращил на меня глаза.

— А если бы я был сторожем или городовым? — тихо, но так, что у них мурашки побежали по коже, сказал я. — Или Козырем с ребятками? Вы бы сейчас уже кровью харкали.

Подошел к Шмыге и отвесил хороший поджопник.

— Смерть приходит тихо, — процедил я, нависая над ним. — И ты ее проспал. Лишаешься чая на неделю. И это я еще добрый!

Шмыга хлюпнул носом, потирая затылок, но спорить не посмел. Виноват.

Прошел в глубь сарая. Гнев гневом, а дело делать надо. В дальнем углу, который утром толком не осмотрел, парни сгрудились вокруг кучи хлама.

— Чем заняты? — рявкнул я.

Вперед выступил Сивый. Он единственный не вжал голову в плечи, а смотрел спокойно.

— Делом, — прогудел он. — Все, как ты велел. По инструменту…

Он сделал паузу, отирая руки о штаны.

— Мы его на Валу перепрятали. Главное, если Кремень со своими вдруг туда сунутся, не найдут теперь, хоть весь вал перероют.

— Правильно, — кивнул я. — Что еще?

— Я бегал к мосту, чай посмотреть да забрать, — подал голос Упырь из темноты. — Аккуратно.

— Ну и? — покосился я на него.

— Там они. Кремень, Штырь и другие. Костер жгут, тряпки сушат. Злые, как черти, друг на друга гыркают.

— Видели тебя?

— Не, — ухмыльнулся Упырь. — Я не сувался. Издали срисовал и ходу. Как ты и говорил — не лез на рожон.

— Молодец. Значит, сидят там, раны зализывают. Пусть сидят. Нам сейчас не до них.

Я прошел к бочке и тяжело опустился на нее.

Левое предплечье дергало немного.

— Сивый, — позвал я. — Вода кипяченая есть?

— Обижаешь. — Здоровяк тут же подхватил наш закопченный чайник. — Горячая еще.

Он плеснул в мятую жестяную кружку.

Я стянул куртку и поморщился, повязка присохла. Пацаны притихли, с тревогой глядя на мои манипуляции. В их мире любая рана могла стать последней. Гангрена косила бродяг почище холеры. Чуть грязь попала — и пиши пропало.

Я стиснул зубы, плеснул теплой водой на повязку, размачивая. Подождал минуту и резким движением сорвал.

Выдохнул сквозь зубы. Осмотрел руку.

Слава богу.

Рана выглядела жутковато — длинный порез, но спокойный. Края розовые, чистые, без той синюшной красноты и отека, которые говорят о заражении. Гноя нет, запаха тоже.

— Ну что там? — с опаской спросил Кот, вытягивая шею.

— Все хорошо, — буркнул я, промывая рану остатками воды. — Не загноилась. Как на собаке заживет.

Сивый протянул мне чистый лоскут светлой бязи.

— Держи. Чистая.

Ловко, одной рукой и зубами, я наложил свежую повязку, затянув узел потуже. Боль сразу притупилась, стала ноющей, глухой.

— Все. — Я опустил рукав. — Чего у вас еще интересного?

Кот посторонился, пнув ногой гнилую доску.

— Да вот… Гляди, какой баркас нашли. Только дырявый, как решето. На дрова разве что годится.

Подошел ближе.

Под ворохом старых сетей и тряпья лежал ялик. Старый, рассохшийся, с бортами, посеревшими от времени и воды. Между досками зияли щели — мизинец пролезет. На первый взгляд — рухлядь.

Но смотрел я на него уже иначе.

— Дрова, говоришь? — Ладонь прошлась по шершавому борту. Дерево оказалось крепким. Рассохлось — да, но без гнили. Каркас жив.

В голове тут же щелкнуло. Таскать на горбу — много не унесешь. Телега, даже если Васян ее сможет брать по ночам, — риск: грохот колес по ночной брусчатке слышен за версту. Любой патруль остановит: «Что везете? Откуда?» А тут…

Нева здесь — натуральная трасса. Федеральная, мать ее, магистраль. Ночью на воде тихо, темно и, главное, никаких кордонов. Можно идти вдоль набережных, на Охту, спуститься к порту. Вода следов не оставляет. А грузоподъемность у этой посудины — пудов двадцать, если с умом пользовать.

— Сивый! — позвал я.

Здоровяк вырос рядом.

— Видишь эту посудину?

— Худая она.

— А руки на что? — Кивок на бочки в углу. — В сарае смола есть? Есть. Канаты старые валяются. Надо лодку проконопатить так, чтобы ни капли не пропускала. Просмолить днище. Весла найти или вытесать новые.

Кот скептически хмыкнул:

— Да она гнилая, как пень! Да и весел нет…

Но я перебил:

— Сделаете. Поняли?

В глазах Сивого загорелся огонек.

— Сделаем. Смолу разогреем, паклю набьем… Поплывет. Никуда не денется.

Работа закипела, причем в буквальном смысле. Сивый, проявив крестьянскую смекалку, развел у самой кромки воды, на безопасной каменной отсыпке, костерок. В ржавой посудине, найденной неподалеку, плавил куски окаменевшей смолы, отковырянные от старых бочек. Кот, ворча и отплевываясь от пыли, распускал гнилые канаты на паклю, а Упырь, вооружившись деревянной киянкой и какой-то железкой вместо зубила, с остервенением конопатил щели нашего будущего «линкора». Щели были знатные, палец пролезал, но под ударами молотка пропитанная горячим варевом пенька намертво запечатывала дряхлый корпус.

С «движителем» вопрос решили в духе времени — путем наглой экспроприации. Неподалеку, у мостков портомойни, качалась на волнах чья-то чужая плоскодонка. Хозяин, видимо, ушел пропивать улов или греться, опрометчиво оставив весла в уключинах. Грех было не воспользоваться такой вопиющей беспечностью, тем более что нам нужнее. Я кивнул Шмыге, тот ужом скользнул к воде и через минуту уже тащил нам пару тяжелых весел.

— Тяжеловаты, — деловито оценил Сивый, взвесив «трофей» в руке.

— Зато такими и грести можно, и хребет переломить, если кто полезет.

К сумеркам ялик, похожий теперь на черного, вымазанного в мазуте крокодила, сох на сквозняке. Вид у него был жутковатый, но воду держать будет — я лично проверил швы. Дело сделано. Я отряхнул с колен древесную труху, посмотрел, легко ли выходит стилет из рукава, и переложил кастет в правый карман. Пора было заняться делами. Народ же пошел выполнять вчерашние указания.

Вечером я уже стоял на месте, кутаясь в куртку. Надвигалась осень, ночи становились все холоднее. К тому же ветер с залива ощутимо усилился, неся запах дождя.

Спица появился с опозданием минут на пять. Он шел странно — боком, прижимаясь к стенам домов и низко опустив голову, словно прятал лицо.

— Ты чего крадешься? — окликнул я его, шагнув навстречу.

Спица дернулся, тихо ойкнул.

— Сеня… — Голос у него дрожал, в нем слышались слезы.

— Что случилось? — Я резко отвел его руку от лица.

И замер. Внутри меня словно плеснули кипятком на оголенные провода.

На левой щеке Спицы, от скулы до подбородка, багровел страшный ожог. Кожа вздулась уродливым пузырем, по краям уже начала наливаться темной сукровицей. И форма у ожога была до боли знакомая — четкий треугольник с острым носом. Утюг.

— Кто? — выдохнул я. Хотя спрашивать было, в общем-то, глупо.

— Амалия… — всхлипнул Спица. — Я опоздал утром, она кричала… А потом я ленту гладил, бархатную, дорогую… Руки тряслись, передержал… Она подошла, выхватила утюг и… Сказала… Чтобы добро хозяйское берег.

Меня накрыло холодной, белой яростью. Это был не просто садизм. Это беспредел. Спица — мой человек. Жечь каленым железом моих людей! Молодой парень, которому эта тварь поставила отметину на всю жизнь.

«Амалия Готлибовна, — записал я в памяти. — Ты, сучка тевтонская, только что подписала себе приговор. Может, не завтра, но я к тебе приду. И утюг в задницу запихаю, чтобы свининой паленой на всю столицу запахло».

— Болит? — глупо спросил я.

— Горит, сил нет… — проскулил он.

Аптек рядом видно не было, да и денег на докторов у нас нет. «Пантенола» еще не изобрели. Что делать? В этом гребаном девятнадцатом веке медицина была на уровне средневековья.

— Пошли. — Я потащил его к лавке молочницы, которая уже собирала свой товар.

— Масла дай, сливочного, — бросил я торговке, кидая мелочь на прилавок. — Кусок. И бумагу.

Та немедленно отвесила полпригорошни топленого коровьего масла.

Конечно, я знал, что масло на ожог — так себе медицина. Но что еще сделать? Где я ему лед возьму или стерильную повязку? А холодное масло хотя бы снимет боль.

Спица дрожащими руками приложил жирный желтый кусок к пылающей щеке. Масло начало таять, стекая по подбородку, но он облегченно выдохнул.

— Легче… Спасибо, Сеня.

— Терпи, казак, — мрачно буркнул я. — Заживет. А с немкой мы еще сочтемся. Я долги не прощаю. Ну, пошли, что ли?

И мы двинулись в сторону Шестой Роты.

По дороге я решил расспросить приятеля, где оказались другие приютские.

— Ну давай, рассказывай. Кто где?

— Да почти все при деле!

— Конкретнее, — надавил я. — Вьюн где? Который в церковном хоре глотку драл?

— Ну, так и дерет, — шмыгнул носом Спица. — Только теперь при похоронной конторе, у гробовщика Шмидта. Отпевания, панихиды… Он там и певчий, и посыльный. Где покойник богатый — Вьюн первым знает. Он теперь к похоронам ближе, чем к семинарии.

— Полезно, — кивнул я, делая зарубку в памяти. — А этот… как его… Бяшка кучерявый?

— Этот на Апрашке, — махнул рукой приятель в сторону Садовой. — У старьевщика в «тряпичном ряду» зазывалой скачет. «Купим, продадим, штаны с генеральской задницы за полцены!» — вот это все. В своей стихии он, короче.

— А Трофим? Кашин который? — вспомнил я дебила, который на спор выпил чернила. Здоровый лоб, ему бы шпалы таскать…

Спица криво усмехнулся, обнажив кривоватые (но целые) зубы.

— А Трофим теперь выше нас всех. В трубочисты подался. Целыми днями с чухонцами по крышам лазит, сажу трусит. Черный ходит, как черт, одни глаза сверкают. Зато, говорит, сам себе хозяин и город как на ладони. Ну, вот мы и пришли!

Район Измайловского полка оказался бедным, но чистым городским кварталом. Здесь селились отставные военные, мелкие чиновники и вдовы. Доходный дом купца Лапина возвышался серой громадой. В окнах горели тусклые огни керосиновых ламп.

— Наверх, в мансарду, — прошептал Спица, морщась от боли при каждом шаге.

Лестница оказалась крутой и темной, пахло кошками и какой-то жратвой. Мы поднялись на самый верх, туда, где потолок нависал над головой косой балкой.

Дверь была обита рваной клеенкой. За ней слышались тихие шаркающие шаги и сухой, надсадный кашель.

Переглянувшись со Спицей, я постучал три раза.

За дверью все смолкло. Дверь приоткрылась, и на нас пахнуло старыми книгами и лекарствами.

В проеме стоял Владимир Феофилактович — в протертом до дыр халате, с книгой в руке. Его бородка дрожала, а за стеклами пенсне плескался страх интеллигента перед ночным визитом незваных гостей.

— Кто… кто там? — спросил он, щурясь в полумрак площадки.

Я шагнул в круг света от лампы, снимая кепку.

— Доброй ночи, учитель, — произнес я максимально вежливо, но твердо. — Сеня это. Разговор есть. О спасении душ. И вашей в том числе.