Мазурик

Глава 15

Глава 15

— Повара сбежали, каша сама в рот не прыгнет.

Тишина.

На меня уставились десятки глаз. В них читалось не только голодное ожидание, но и откровенная оторопь. Еще бы! Только вчера я был для них просто Сенькой, одним из многих, таким же бесправным сиротой, которого мог выпороть любой дядька. А сегодня стою посреди зала, раздаю приказы, и — что самое удивительное для них — взрослый воспитатель Владимир Феофилактович молча маячит у меня за спиной. В их иерархии мира произошел сбой, и я стал его эпицентром.

— Расклад такой, — продолжил я, жестко рубя воздух ладонью. — Кто хочет сегодня обедать — делает шаг вперед. Кто хочет ждать у моря погоды и питаться святым духом — сидит дальше. Кто смел — тот и съел. Не потопаешь — не полопаешь. Нужны работницы на кухню. Готовить на всех!

Секунда замешательства. Девочки переглядывались, шептались.

От стены отделилась тонкая фигурка. Даша. Она шагнула вперед, глядя исподлобья, но твердо.

И тут сердце кольнуло. Это было странное, тонкое и щемящее чувство, возникшее где-то под ребрами. Словно далекое эхо чужой памяти. Как я, точнее Сенька, тайком таскал ей леденцы и краснел, встречаясь взглядом на прогулке или по дороге в церковь.

Он был к ней неравнодушен.

Тряхнул головой, отгоняя не вовремя нахлынувшее наваждение. Сантименты сейчас — непозволительная роскошь.

— Я готова, — тихо сказала Даша. — И умею готовить. Мама учила… до того как…

— Хорошо, — кивнул я, стараясь говорить по-деловому, но голос предательски смягчился.

— Будешь главной на кухне, хозяйкой. Бери себе в помощницы трех девчонок покрепче, с кем сговоришься. Остальные — на мытье котлов и уборку столовой. И чтоб блестело, как у кота… когти.

Мы прошли на кухню. Здесь царило запустение. Холодная плита, немытые, загаженные кастрюли, пустые полки, гулкое эхо.

Я сунул руку в карман и выложил на грязный стол четыре рубля мелочью и бумажками. Даша смотрела на деньги как загипнотизированная. Для нее, привыкшей, что финансами распоряжаются только взрослые, это было еще одним доказательством того, что я в праве говорить и отдавать приказы.

— Вот бюджет, — сказал я, стараясь не смотреть на деньги слишком тоскливо. — Бери помощниц и идите на рынок. Из парней кого прихвати, чтобы таскали и вас не обижали.

— Что покупать, Сеня? — Она смотрела мне в рот, ловя каждое слово.

— Мяса не бери — дорого, не потянем. Бери костей на навар — они копейки стоят, а бульон будет жирный. Капусты самой дешевой, хоть свежей, хоть квашеной. Пшена или перловки. Сала кусок, самого бросового, для сытности. И хлеба черного, вчерашнего — он дешевле, а в щах размякнет. Потянешь?

— Сделаю, — кивнула Даша, сгребая деньги в кулачок. — Будут щи. Обещаю.

— Вперед! — И покосился на Анну Павловну. — Я надеюсь, вы присмотрите за воспитанницами на кухне?

— Непременно… сударь! — кивнула она, с сомнением смотря в ответ.

— Прекрасно. Владимир Феофилактович, пойдемте вниз. Теперь нам нужна мужская сила.

На первом этаже, в мужском отделении, в коридоре я отловил Вьюна и Мямлю.

— Ты, Шаляпин, — ткнул я пальцем в певчего, — и ты, дружок. Берите еще троих лосей поздоровее. Ипатыч покажет, где ведра. Воды натаскать полную бочку. Потом плиту разжечь.

— А топить чем? — резонно спросил Вьюн, оглядываясь на воспитателя, словно ища у него защиты от моего самоуправства. — Дровяник пустой.

— А голова тебе на что? — рыкнул я. — Во дворе забор старый видел? Гнилой, покосился. Вот его и в топку. В сарае рухлядь всякая. Чтобы через час бочка была полная и дрова заготовлены. Девчонки с рынка придут — растопите. И это… Девочек на кухне не обижать. Узнаю — отмудохаю так, что Жига вам добрым зайчиком покажется. Кстати, а где он?

— Силантий теперь живет при мастерской Глухова! — пояснил Владимир Феофилактович, поморщившись, услышав мой «французский».

— Ну и хрен с ним. Ну, чего стоим? Метнулись живо!

Парни, видя, что воспитатель рядом молчит, мнется и не возражает, сорвались с места.

Пока кухня запускалась, я, махнув рукой семенящему следом Владимиру Феофилактовичу, зашел в административный зал.

Здесь пахло пылью и старыми чернилами.

— Сеня, вы что ищете? — робко спросил воспитатель, видя, как я по-хозяйски выдвигаю ящики стола.

— Инструменты, — буркнул я.

Нашел. Пачка плотной, желтоватой казенной бумаги с водяными знаками. Отлично, выглядит солидно. Несколько стальных перьев. Пузырек с чернилами — почти полный.

Без особых разговоров я сгреб трофеи.

— Сеня, зачем вам казенная бумага? Это же для отчетов…

— Отчеты кончились, учитель, — усмехнулся я, пряча добычу за пазуху. — Теперь начинается эпистолярный жанр. Будем писать «письма счастья».

— Кому?

— Спонсорам, на добровольно-принудительных началах. Привлекать инвестиции. Ладно. Мне пора. Дайте еще ключи, чтобы я… Впрочем, не надо, — оборвал я себя, вспомнив, что легко могу и с черного хода зайти.

— Арсений, постойте. Мне нужно с вами поговорить.

Я обернулся. Воспитатель теребил пуговицу на сюртуке, глядя мне в переносицу.

— Я понимаю, положение наше отчаянное, и, как говорится, голод не тетка. Но прошу вас… умоляю. Не привлекайте воспитанников, и особенно девочек, к делам… сомнительного свойства. К тому, что может повредить их нравственности. И, ради бога, следите за языком. Эти ваши словечки… Это язык каторги и подворотен. Умоляю, не тащите эту грязь в их души.

Смотрел я на него и мысленно криво ухмылялся. Вот же моралист выискался!

— Нравственность, говорите? — тихо переспросил я, шагнув к нему обратно. — Владимир Феофилактович, вы их что, в оранжерее растите? Под стеклом?

— Но они же дети…

— Они уже не дети. Нет у них права на детство, забрали его, — жестко оборвал я. — Социализация мать ее.

— Социа… что? — не понял он.

— Закалка. Ваша задача — не уши им ватой заткнуть, чтоб они не дай бог не услышали нехорошего слова, а показать реально, как металл куется и чем пахнет улица. Они должны знать, где грязь, чтобы в нее не наступить. И не боятся нырнуть в нее с головой, если так надо для дела. Если это спасет жизнь.

Учитель уже открыл рот, но я продолжил, не давая ему вставить и слова.

— Мы покажем им все: и грязь, и кровь, и деньги, и разврат. И покажем, и расскажем… А уж они сами выберут — тянуться к свету или ковыряться в дерьме. Выбора без знания не бывает, учитель. Так что привыкайте. Им же легче будет, они не комнатные цветочки.

И, развернувшись, я вышел на крыльцо, оставив его переваривать. Сам же, опершись о стену, задумался, что еще надо сделать.

Минут через десять появилась Варя. Вид у нее был уже не такой брезгливый — комната с видом на сад и личной печкой сделала свое дело.

— Ну что, мадам «учитель шитья». Все устраивает?

— Я не «мадам». Все, да не все! — горделиво ответила она.

— Здрасьте — приехали. Что тебе опять не так?

— Ну, просто… Просто, Сеня, это тупик, — заявила она, нервно теребя ленту на шляпке. — Я разучусь. Кто сюда, в казенный дом, поедет шляпки заказывать? Я мечтала стать модисткой, как мадам Оливье на Невском. Но для этого практиковать надо. И когда мне учиться модам, если я буду сиротам портки штопать?

— Штопать портки — это пока, для начала, — парировал я. — А шляпки… Шляпки будут. Когда мы тебя раскрутим. Ну, сделаем известной то есть.

— И кто, скажи на милость, это устроит? — фыркнула она. — Ты?

— Не охренела ли ты часом, Варюшка? — протянул я по-доброму, глядя ей в глаза. — Может, ты уже модисткой стала. Когда ты в себя поверить-то так успела? Может, тогда в переулке, когда тебя там чуть не ссильничали. Или, может, когда Серж на тебя глаз положил и желтым билетом угрожал. Слушай сюда, мадам Оливье лиговского разлива.

Я начал загибать пальцы.

— Жалование — четыре рубля в месяц. Кстати, я тебе три дал, на комнату, которую ты сняла! Жилье — бесплатное. Еда — с общего котла, а Дашка должна готовить сносно. Итого чистыми у тебя на кармане — четыре целковых. На своей квартире ты столько отдавала только за угол с клопами. И дрова казенные… Опять же, ты меня знаешь: подкину разные штуки продавать, одежку перешивать. А если получится настропалить сироток шить что-то путное, что продать можно — тут вообще развернуться можно!

Варя закусила губу.

— Прости, — протянула она. — И спасибо, что заботишься. Ты хороший!

— Вот именно. А то найду китайца-портного, он мне за миску риса весь приют обошьет. Иж ты цаца, золотой колпак выискался.

— Я все поняла, сделаю.

— Вот и молодец, а то нос воротила.

Обернувшись, я свистнул Вьюну и Мямле, которые как раз закончили наполнять бочку и теперь вяло переругивались у забора, решая, где ломать.

— Эй, ломовые! Ходь сюды!

Парни подбежали, вытирая мокрые руки о штаны.

— Вы двое назначаетесь почетным эскортом. Надо перевезти вещи Варвары.

Вьюн расплылся в улыбке, почуяв возможность свалить за ворота, а Мямля просто шмыгнул носом, выражая готовность тащить хоть рояль.

Процессия выдвинулась на Гончарную.

Соседки сидели за столом и что-то шили.

— Ишь, прынцесса… — просвистела Прасковья в дырку меж зубов, когда Варя начала судорожно сгребать вещи. — Съезжает она… Ну валяй. Поглядим, как ты взвоешь через неделю.

— Не взвою, — буркнула Варя, запихивая в узел коробку с лоскутами. — А ты передавай привет Сергею Прокофьичу, как он опохмелиться изволит.

Прасковья поперхнулась и заткнулась.

Мы собрались быстро. Варя, Вьюн и Мямля, нагруженные узлами, вывалились в прихожую. Я шел замыкающим, теребя в кармане кастет.

И тут удача, которая, казалось, сегодня нам улыбалась, решила показать зубы. Дверь хозяйской квартиры с грохотом распахнулась. На пороге возник Серж. Барчук.

Зрелище было эпическое. Шелковый халат на голое тело распахнулся, явив миру впалую грудь и не самого свежего вида кальсоны в горошек. По роже этого типа было совершенно понятно, что похмелиться он не успел. От него разило так, что мухи падали на лету.

— Эт-то что за табор? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на Варе. — Куда намылилась… ик… потаскуха?

Варя вжала голову в плечи, пытаясь проскользнуть к выходу.

— А ну стоять! — взревел Серж, вдруг обретя пьяную прыть. — Ты мне за комнату должна! Отрабатывать кто будет⁈

Он сгреб Варю за руку, дернул на себя. Девчонка вскрикнула, коробка с лентами упала на пол, рассыпав по грязному паркету разноцветный шелк.

— Пусти! — взвизгнула она.

— Молчать, лярва! — брызгал слюной барчук.

Бить его в лицо было нельзя — останутся следы, мамочка поднимет вой, прибежит полиция.

Быстро шагнув вперед, я перехватил запястье Сержа, сжимавшее Варину руку. Достал кастет, наложил ему на костяшки кисти и двинул.

— А-а-а! — взвыл барчук, разжимая хватку и приседая от боли.

— Руки мыл? — ласково спросил я, глядя в его выкаченные от ужаса глаза.

— Т-ты кто⁈ — просипел он.

Резко оттолкнув его обратно в темное, воняющее перегаром нутро берлоги, я обернулся на пороге.

— Папка твой привет передает! Будешь себя плохо вести — встретитесь!

И, не желая продолжать дискуссию, захлопнул дверь прямо перед его носом. С той стороны послышался глухой удар и матерная ругань. Серж, видимо, не удержал равновесие.

— Ходу, — скомандовал я.

Быстро собрав рассыпанное, рванули. Вьюн и Мямля тащили узлы, оглядываясь на меня с благоговейным восторгом. Варя шла, размазывая слезы по щекам.

— Опозорил… — всхлипывала она. — «Лярвой» назвал… На весь дом орал… Теперь точно никто шляпку не закажет…

— Дура ты, Варя, — буркнул я. — И вообще, хватит пищать! Взрослая девушка…

Я шел чуть позади, и в моей голове, как в кассовом аппарате, щелкали цифры.

Дверь у Сержа хлипкая, держится на честном слове. Сам он пьян в лоскуты, сейчас рухнет досыпать и не проснется до обеда. Мамочка, судя по тишине, на службе или в отъезде.

А в прихожей, пока я «воспитывал» урода, успел заметить вешалку. На ней была шинель с бобровым воротником — вещь дорогая. И зеркало в золоченной раме. Да трость с серебряным набалдашником в углу.

У этого паразита есть деньги.

Остаток пути до казармы мы проделали молча — Варя шмыгала носом, парни пыхтели под узлами, а я раздумывал над сложившемся положением дел. Этот майорский сынок так и просится, чтобы ему дали по морде.

Сгрузив скарб в мезонине, я не стал разводить долгие прощания: время поджимало, а дел было невпроворот.

— Обустраивайся, хозяйка, — бросил на ходу, оставляя ее посреди новой жизни.

Выйдя за ворота приюта, глянул на небо. Солнце уже перевалило далеко за полдень. Надо бы часы завести… А то живу, как птица небесная, часов не наблюдая.

К Грачику соваться рановато, к студенту смысла пока нет. Значит, надо проверить, как там мои «волки», не разбежались ли с перепугу. Самому поесть, да и армию свою покормить не мешало бы.

По дороге я заглянул в мелкую лавку на углу Невского и Полтавской. Колокольчик звякнул, выпуская наружу дух пряностей и керосина.

— Два пеклеванных, — бросил я приказчику, указывая на черные кирпичи хлеба. — И колбасы. Вон той. Три… нет, десять фунтов!

Приказчик брезгливо подцепил вилкой серую, лоснящуюся жиром кишку. В народе этот деликатес звали «собачья радость». Делали ее из того, что постеснялись положить даже в дешевый зельц — из вымени, легких, требухи и чеснока, чтобы отбить запах. Зато это был чистый белок и калории.

— Заверните, — кивнул я. — Гулять так гулять.

Вернувшись в лодочный сарай, я застал оживление. Парни не сидели пнями: в углу, рядом с кучей пеньки, лежали два ржавых багра и моток вполне приличной веревки — явно приватизировали.

— Ну молодцы. Добытчики, — похвалил их, сваливая провизию на ящик. Налетай, — развернул я бумагу под восторженные возгласы.

Крупными кусками нарезал хлеб и колбасу. Парни ели жадно, давясь кусками, урча и облизывая пальцы. Кукла, наша новая штатная единица, получила шкурки и была на седьмом небе от счастья, виляя всем телом так, что я боялся, как бы ее не переломило пополам.

— Сивый, — обратился я к здоровяку, который жевал с обстоятельностью деревенского мужика. — Как поешь — бери лодку и на воду. Ходите вдоль берега, туда-сюда. Упражняйся. Понял?

— Понял, Сеня, — прогудел Сивый.

— Хорошо. Теперь слушай дальше. Возьми с собой Шмыгу. Он у нас, я смотрю, собачек любит. Наверно, они тоже должны его любить. Да, Шмыга?

— Так и есть. Завсегда меня псы не обижали! Даже самые злые! — гордо подтвердил сопляк.

— Ну вот. Смотри, значит, сюда, чего делать будешь. Подплываете к баржам да кидаете на них кусочки этой колбасы. Чтобы, значит, собак прикормить. Как псина колбасу сожрет и подобреет — подплывай ближе, погладь ее там, за ухом почеши. Ну и замечай, на каких баржах сумел с блохастой подружиться. Усек?

Сивый и Шмыга с пониманием покивали.

— Голова ты, Пришлый! Сделаем в лучшем виде!

— Ну и славно. Теперь другой вопрос. Совет держать будем.

Пацаны сгрудились вокруг. Десятки взглядов впились в мое лицо.

— Есть квартирка барская, работа непыльная.

Парни навострили уши.

— Хозяйский сынок, барчук, совсем берега попутал. — Я намеренно сгустил краски, чувствуя себя полковым комиссаром, повествующим о зверствах белогвардейщины. — Ведет себя неправильно. Пьет как не в себя, людей обижает.

В их глазах зажегся недобрый и азартный огонек.

— Надо бы его проучить, — задумчиво произнес я, глядя на темную воду в проеме ворот. — Чтоб знал. Вопрос — как? Предлагаю обсудить. Чтобы, значит, по справедливости.

— А чего тут думать? — Сивый хрустнул пальцами, и звук этот в тишине сарая прозвучал как выстрел. — Устроим ему амбу.

Оп-па! Слово «амба» в моем лексиконе означало «конец», «смерть».

— Амбу? — переспросил я холодно. — Это как? По голове и в Мойку?

— Ну… — Сивый замялся. — Зачем в Мойку? Мойка далеко. Просто приложить так, чтоб не встал. Сзади, по темечку. Или «темную» устроить.

— Не, ну нахрен. Отставить мокруху, — отрезал я. — Мы не душегубы. Без сильной нужды никого мочить не будем. Он, конечно, гнида, но убивать или инвалидом делать за то, что он наглый дурак, — это перебор. Опять же… за такие дела нас полиция будет искать с пристрастием, и тогда амба будет уже нам.

— Дак я ж говорю — не насмерть, а чтобы не встал. Ну и обшмонать, ясно дело.

— Ну, это уж обязательно, — нехорошо улыбнувшись, поддакнул Упырь.

— Не-не-не. Тут дело такое… Переборщить можно. Вот шарахнешь ты его, а он раз — и окочурился. Давайте дальше думать.

Повисла пауза.

— Тогда, может… — Кот прищурился, хитро блеснув глазами. — Может, взять фатеру егойную на гутен-морген?

— На что? — Я чуть не поперхнулся.

— Ну, на «гутен-морген», — повторил Кот обыденно, словно предлагал чаю выпить. — Самое милое дело.

«Гутен морген» — это «доброе утро» по-немецки. Только Кот явно предлагает не поздороваться. И ведь не спросишь: «А че это такое?» Вожак должен знать все. По тону Кота я понял, что это что-то не такое радикальное, как «амба». Может быть, даже вполне подходящее моменту. Но соглашаться на то, чего не знаешь, тоже как-то… неправильно.

Продолжая тянуть время, я сделал задумчивое лицо, словно и вправду взвешивал все за и против сложной тактической операции.

— Хм… Гутен-морген, говоришь…

Кот смотрел на меня выжидающе.

— Рискованно, — протянул я наугад, прощупывая почву.

— Да какой там риск, Пришлый? — оживился Кот. — Ты ж сам сказал: он пьянь. Кухарка небось с утра на рынок бегает. Зашли тихонько, пока хозяин сны смотрит, прихожую почистили — и усе. Чисто, тихо, интеллигентно.

Ах, вот оно что. Утренняя кража со взломом, пока хозяева спят зубами к стенке. Логично. «С добрым утром», значит. Остроумно.

— Ну… — Я почесал подбородок. — Это, может, и подойдет.

Старался, чтобы голос звучал сдержанно-одобрительно, но с ноткой сомнения, мол, я-то знаю кучу способов получше, но для вас, салаг, и этот сойдет.

— Только надо все проверить, — добавил я важно. — Конкретики мало. Он там не один: мамаша его всем заправляет. А он — так, на шее у нее сидит.

— Так мы разведаем! — загорелся Кот.

— Позже, — осадил я его. — Пока никто никуда не идет. Это только мысли вслух. Нам сейчас не до гастролей, нам бы штаны поддержать.

Я поднялся с ящика.

— Давайте делами займитесь. А я еще помозгую над твоим «добрым утром». Может, и правда навестим барина.