Мазурик

Глава 2

Глава 2

— Слушай, химик… — Я постучал пальцем по столу, привлекая его внимание. — Ты как-то заикнулся, что олово посеребрить можно или синец. Помнишь?

Костя оторвался от созерцания часов, поправил очки и кивнул.

— Гальваностегия? Конечно. Это несложно, если знать принципы. Тончайший слой серебра осаждается на металле… Можно и химическим путем, без тока, но слой будет тоньше. А что?

— А сложно это? — Я прищурился. — Ну, чтобы на вид от чистого серебра не отличить было. Что для этого надо?..

Костя оживился. Он обрадовался возможности блеснуть знаниями, как ребенок новой игрушке.

— Если делать качественно, нужен источник тока — гальваническая батарея. Нужен ляпис — азотнокислое серебро. Цианистый калий, чтобы покрытие было плотным и матовым… Ну и ванна, конечно. Процесс тонкий, но в лабораторных условиях вполне выполнимый.

— И держаться будет крепко? — уточнил я. — Не слезет, если потереть?

— Если поверхность обезжирить и протравить как следует — зубами не отгрызешь, — заверил студент, но тут же нахмурился, глядя на меня с подозрением. — А зачем тебе это? Олово серебрить… Ты что, посуду поддельную делать собрался? Или… монеты?

Я усмехнулся, не отводя взгляда.

— Есть одна идейка, но пока сырая. Не бери в голову. Считай, любопытство.

Отвечать прямо я не стал. Но иметь в рукаве технологию, позволяющую превращать дешевое олово в «благородный металл», — это козырь. На крайний случай.

— Ладно, это музыка будущего. — Я махнул рукой, закрывая тему.

Костя хотел было отказаться, но я остановил его жестом.

— Вот держи пока. — И положил на стол полтинник. Отъедайся.

— Спасибо. Я не подведу.

— Бывай, химик. Береги «луковицу».

Я вышел на улицу, с наслаждением вдохнув вечерний воздух. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать, пока Штырь и компания нароют достаточно «земляного золота».

Обратный путь лежал мимо той же булочной, где я распробовал хлеб. Я-то перекусил, а парни на чердаке небось сухари грызут. А им сегодня ночью лопатами махать.

Подумав об этом, зашел в лавку.

— Хозяйка, давай-ка мне большой пеклеванный. И связку баранок, — скомандовал я, выкладывая монеты.

Получил в руки тяжелый, теплый кирпич хлеба и гирлянду баранок, и на душе стало спокойнее. Вожак должен кормить стаю, иначе какой он к черту вожак?

Ускорив шаг, я двинулся в сторону нашего убежища.

Дверь на чердак отворилась с протяжным скрипом, но никто даже не шелохнулся. Усталость брала свое. В углу на куче тряпья мощно храпел Сивый, раскинув руки — богатырский сон после «трудового подвига». Мелюзга сбилась в кучу, согревая друг друга.

Штырь, забившийся в самый темный угол, сверлил пространство злым взглядом.

Я шагнул внутрь, и вместе со мной на пыльный чердак ворвался запах. Густой, сытный дух свежего хлеба и тмина.

Кремень первым повел носом. Его глаза, только что мутные от дремоты, вспыхнули голодным огнем.

— Пришлый? — Он подался вперед. — Чем это тянет?

— Ужином.

Тяжелый, еще теплый кирпич хлеба гулко лег на дерево. Рядом загремела связка баранок.

Запах сработал лучше любой трубы горниста. Мелюзга зашевелилась, просыпаясь. Даже Сивый всхрапнул, чмокнул губами и разлепил глаза.

— Хлебушек… — прошептал кто-то из мелких.

Я разломил буханку на крупные парующие куски.

— Налетай. Силы нужны.

Пацаны не заставили себя ждать. Хватали жадно, но без драки.

Слышалось только чавканье да хруст баранок.

Один Штырь не сдвинулся с места. Он смотрел на жующих товарищей с кривой ухмылкой, в которой сквозило презрение пополам с завистью.

— Хлебушек… — передразнил он сипло. — Тьфу. Лучше бы штоф принес. Горло промочить, нервы успокоить. А ты все корками кормишь, как монашек.

Я даже не повернулся в его сторону.

— Жуй, что дают, — буркнул Сивый с набитым ртом. — Водка пузо не набьет.

Остальные и вовсе пропустили слова Штыря мимо ушей. Сейчас, когда зубы вгрызались в мягкий мякиш, бубнеж обиженного коротышки никого не интересовал. Штырь сплюнул на пол, видя, что поддержки ему не найти, и, насупившись, отвернулся к стене. Но руку за своим куском все-таки протянул — голод не тетка.

Пока стая насыщалась, я подошел к нашему схрону, где под рогожей лежала добыча с Сенной.

— Кремень, дай перо, — бросил я.

Атаман молча протянул мне стеклянный кусок, обмотанный бечевой.

Я откинул край рогожи. Рулон добротного сукна темнел в полумраке. Хороший материал, плотный. Я отмерил узкую полоску с края — дюйма в два шириной — и с хрустом отхватил ее.

Лоскут отправился в карман. Это будет образец. Тащить весь рулон к Варе глупо и опасно. Затем я порылся в куче тряпья и выудил три шали. Яркие. Бабьи радости.

Остальной хабар: сапоги, картуз, пиджак — я аккуратно прикрыл.

— Пусть лежит, — сказал я скорее себе, чем остальным. — До поры.

И вернул осколок стекла Кремню.

— Я скоро вернусь. Штырь, помнишь уговор? Как стемнеет окончательно — на вал, где лопаты и сетка помнишь.

Штырь что-то буркнул в ответ, злобно вгрызаясь в баранку. Я не стал переспрашивать.

Гончарная улица встретила меня сгущающимися сумерками. Здесь было тише, чем на Лиговке, но это все обманчиво: в подворотнях так же шуршали тени, а из полуподвальных окон тянуло кислыми щами и бедностью.

Нужный дом я нашел безошибочно.

Подойдя к двери, постучал.

Внутри послышалась возня, шлепанье босых ног. Скрипнула задвижка.

Я приготовился увидеть худое лицо Вари, но дверь распахнулась, и я на секунду опешил.

На пороге стояла совершенно незнакомая девица.

Полненькая, сбитая, как деревенская кубышка. Лицо круглое, румяное — но румянец этот мне сразу не понравился. Слишком яркий, «картофельный», какой бывает не от здоровья, а от духоты, жара печи или начинающейся чахотки. Светлые волосы растрепаны и кое-как прихвачены лентой, из прически выбиваются непослушные пряди.

В пухлых пальцах она сжимала иголку с длинной суровой ниткой.

— Тебе чего, мил человек? — спросила, и улыбка у нее оказалась простая, открытая, даже глуповатая. Без той городской настороженности, к которой я уже привык.

— Варя дома? — спросил я, не спеша переступать порог. Рука в кармане на всякий случай сжала кастет — мало ли кто тут теперь живет.

— Так нету Вареньки. — Девица охотно оперлась плечом о косяк, разглядывая меня с бесхитростным любопытством. — Убежала она. К заказчице на Невский, работу сдавать. Уж, почитай, час как нету.

Она шмыгнула носом и вдруг хихикнула.

— А ты кто будешь-то? Братец ее, что ли? Али жених сыскался?

Я усмехнулся. Жених, ага. С кастетом в кармане и ворованным сукном за пазухой.

— Знакомый, — уклончиво ответил я. — По делу я к ней.

Девица окинула меня взглядом, задержалась на свертке с шалями под мышкой. Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.

— Ну, коли по делу — заходи, чего порог остужать. — Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. — А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.

Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице — привлекать внимание городового.

— Ну, раз приглашаешь — зайду, — кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.

Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.

В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.

В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза — угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой — дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.

— Пелагея это, — поспешно пояснила Анфиса, перехватив мой взгляд. — Ты не серчай, она у нас с характером.

Я кивнул, не сводя глаз с обстановки.

— И как живется? — спросил я, обращаясь больше к Анфисе. — Хлебное дело?

Анфиса тяжело вздохнула, опускаясь на край своей койки. Вопрос попал в больное место.

— Ох, какое там хлебное… — Она махнула пухлой рукой. — Считай, за еду горбатимся.

Она охотно начала жаловаться, выкладывая всю их нехитрую бухгалтерию:

— В месяц, если глаза ломать не разгибаясь, выходит рублей двенадцать. Ну, пятнадцать — это если совсем без продыху строчить.

— Негусто, — заметил я.

— А расходы? — Анфиса начала загибать пальцы. — За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит — тьма.

— Плюс еда, — каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.

— А штрафы? — Голос Анфисы дрогнул от обиды. — Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. Чуть нитка не та — штраф. Не успела к сроку — штраф. В прошлом месяце я ей три рубля штрафами отдала! Руки к вечеру трясутся, вот и мажешь…

Она безнадежно покачала головой.

— Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя — ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.

Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась. В ее позе, в том, как она цедила слова сквозь зубы, чувствовалась какая-то злая, привычная усталость человека, который давно понял: плакать бесполезно, надо огрызаться.

— Чего ты, Анфиска, сопли распустила? — вдруг бросила она хрипло. — Хозяйка потому и давит, что ты перед ней стелешься. Слабину она в тебе чует, вот и доит. А ты ей зубы покажи — сразу отстанет.

Я чуть прищурился. Ее слова резанули слух.

Пелагея перехватила мой взгляд, криво усмехнулась своим щербатым ртом:

— Чего смотришь? Зуб, что ли, мой разглядываешь? Так это мне один лепила на Лиговке выдрал. Коновал, чтоб его черти жарили.

«Лепила, — отметил я про себя. — И манеры… Слишком дерзкая для забитой швеи. Слишком спокойная».

Взгляд скользнул ниже, по ее тощей шее, обтянутой серым, застиранным платьем. И зацепился за деталь, которую Анфиса вряд ли замечала. Из-под ворота, когда Пелагея затягивалась, выбилась тонкая цепочка. Блеснула тусклым, жирным блеском.

Золото.

Не латунь, не самоварное — настоящее. И кулончик на ней, хоть и мелкий, но явно не грошовый. Откуда у девки золотишко, на которое можно месяц жить припеваючи?

Картинка сложилась мгновенно.

«Хахаль, — понял я. — У этой дамочки есть заступник. И не из простых работяг. Отсюда и словечки, и цацки, которые она напоказ не выставляет, но и в ломбард не несет — подарок, значит, дорожит. Или боится».

Это меняло дело. С одной стороны — риск. Если ее «миленок» просто отморозок, могут быть проблемы. С другой — это новый выход на серьезных людей, если прижмет.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Встал с табурета, отряхивая колени.

— Ладно, девчата. Некогда мне рассиживаться.

Я положил на стол, прямо поверх выкроек, сверток с цветастыми шалями. Анфиса ахнула, потянулась было, но отдернула руку, глянув на меня.

Следом я достал из кармана отрезанную полоску сукна. Положил рядом.

— Передайте Варе, — сказал я, глядя на Пелагею. Она тут была за старшую по уму. — Пусть кухаркам, горничным в богатых домах покажет, может, возьмут. Товар… скажем так, конфискованный. Отдаем дешево, дешевле, чем в Гостином дворе.

— А Варе-то какой интерес? — прищурилась чернявая, не сводя глаз с шалей.

— Ей — доля. С каждого проданного аршина, с каждой шали — копейка в карман. Живая копейка.

Пелагея медленно поднялась и, подойдя к столу, протянула руку. Ее пальцы, черствые от иголки, но цепкие, коснулись сукна. Она потерла ткань, проверяя плотность, смяла уголок. Профессионально оценила качество. Потом перевела взгляд на меня, и в ее черных глазах мелькнуло понимание.

— Доброе сукно, — процедила она, выпуская дым ноздрями. — Плотное, гвардейское.

Она усмехнулась, но уже без злобы, а с каким-то деловым уважением.

— Ну-ну. Деловой. Передам я Варьке. За такой товар краснеть не придется.

— Вот и лады, — кивнул я. — Зайду через пару дней. Бывайте.

Мой взгляд упал на три куртки, что висели на кровати. Варя их должна была перешить, и она с этим справилась.

— А вот это для меня приготовлено, — подхватил я куртки. — Удачи, девчата.

И вышел в сырой коридор, оставив их переваривать увиденное. Крючок был заброшен. И, судя по блеску в глазах Пелагеи, наживку заглотнули глубоко.

Два дня пролетели в сером мареве копоти и земляной пыли. Для Штыря и его бригады это было время каторги: ночами они, как кроты, рыли вал Семеновского плаца, выковыривая старые пули, а днем с красными от недосыпа глазами плавили добычу на берегу канала, за деревьями и кустами прячась от чужого взгляда.

На третий вечер они ввалились на чердак, едва волоча ноги. Штырь выглядел как кочегар, сбежавший из пекла: лицо в саже, руки в мелких ожогах и ссадинах, одежда пропитана едким запахом гари.

— Все. — Он с грохотом опустил на пол тяжелый холщовый мешок. — Принимай. Ноги сбили, пока таскали эту дрянь.

Он подошел и выгреб из карманов горсть монет. Серебро вперемешку с медью со звоном рассыпалось по дереву. Кучка вышла внушительная, монеты тускло блестели в свете огарка.

Я сгреб деньги, быстро пересчитывая. Рубли, полтинники, мелочь…

— Девять с полтиной, — подвел я итог, взвешивая серебро на ладони. — Неплохо. Почти по два сорок за пуд вышло?

— Вышло-то вышло, — сплюнул Штырь, жадно припадая к ведру с водой. — Только мы за эти копейки глотки рвали. Морды воротят. Говорят: «Куда нам столько? Мы ж не пулелейный завод». По первости хорошо брали, а теперь кочевряжатся.

— Сколько всего отлили? — спросил я, кивнув на мешок, который они приволокли обратно.

— Семь пудов вышло. Чистого. Четыре пуда, значит, еле распихали. А три — обратно приперли. Не берут, сволочи. Говорят, вперед запаслись.

Штырь со злостью пнул мешок с непроданным металлом.

— И что теперь? На кой ляд мы его копаем, если он тут мертвым грузом лежать будет? Три пуда тащили обратно через весь город — чуть пупки не развязались!

Я посмотрел на деньги. Девять рублей пятьдесят копеек. Это очень серьезная сумма. Заводской мастер за такие деньги полмесяца у станка стоит. Но проблема сбыта была ожидаемой. Им промышленные объемы не нужны — они берут понемногу. Мы просто залили их свинцом под горлышко.

— Не ной, — спокойно ответил я, сгребая деньги в «общак». — То, что продали — отличный куш. А то, что осталось, не прокиснет. Свинец денег не просит.

— Так копать дальше или как? — буркнул Бекас, вытирая чумазое лицо рукавом. — Если не берут…

— Копать, — твердо сказал я. — Складывайте здесь, в углу. — Я к Старке схожу, — сказал я. — Думаю, найдем, куда пристроить.

И поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Так что отдыхайте пока. А ночью — снова на вал. Пока земля мягкая, мы должны выжать из этого стрельбища все. Поняли?

Штырь лишь скрипнул зубами, но спорить не стал. Почти десять рублей были аргументом, против которого не попрешь. Работа грязная, тяжелая, но она давала живые деньги, каких они раньше в руках не держали. А если выгорит со Старкой, наш «свинцовый завод» заработает на полную катушку.