Мазурик

Глава 4

Глава 4

До нашего чердака я добрался уже в сумерках. Ноги гудели так, словно отшагал этап до Сибири, а в голове шумело от бесконечных разговоров и схем.

Быстро заскочил на черный ход, миновал пролеты, перепрыгивая через ступеньку. Настроение было боевое. Дверь на чердак открылась с привычным скрипом.

Шагнул внутрь, ожидая увидеть суету сборов. А вместо этого меня встретила теплая, сонная, одуряющая тишина.

Картина маслом: «Приплыли».

В углу, у самой теплой трубы, где мы устроили лежбище, царила идиллия. Штырь, раскинув руки, дрых без задних ног, пуская слюну на рукав. Рядом, свернувшись калачиком, посапывал Бекас. Рыжий и вовсе зарылся с головой в кучу тряпья, укрывшись теми самыми казенными одеялами, что мы с таким риском вынесли из приюта.

Волки, мать их. Плюшевые.

Это было то самое болото, из которого я пытался их вытащить. Расхлябанности, бардака и всеобщей тупизны.

Медленно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь на засов. Никто даже не пошевелился.

Пройдя в центр «лагеря», развернулся. Тяжелый взгляд уперся в безмятежную рожу Штыря.

— Подъем, — произнес я тихо.

Реакции ноль. Только Рыжий чмокнул во сне губами.

Ах так…

Размахнувшись, я с оттяжкой, носком сапога, въехал Штырю в бок. Не чтобы ребра сломались, а чтобы сон сняло мгновенно, вместе с благодушием.

— Рота, подъем! — рявкнул я так, что с балок посыпалась вековая пыль. — Вы чего разлеглись, бакланы? Отдых здесь устроили?

Штырь подскочил, как ужаленный, путаясь в одеяле. Глаза безумные, со сна ничего не соображает, рот разевает, как рыба на льду.

— Ты чего⁈ — взвизгнул он, потирая ушибленное место. — Чего лягаешься⁈ Ночь на дворе!

— Именно, — процедил я, нависая над ним. — Ночь. Почему не на валу?

Остальные тоже зашевелились. Сивый сел, хлопая глазами, Кремень завозился в своем углу, хмуро глядя на меня исподлобья.

Штырь вскочил на ноги, отшвырнув одеяло. Страха в нем сейчас не было — только возмущение. Искреннее негодование человека, которого незаслуженно обидели. Он встал в позу, уперев руки в боки, всем своим видом показывая, что бунт на корабле имеет под собой веские основания.

— А на кой ляд копать, Пришлый? — выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты в угол глянь!

Он ткнул грязным пальцем в сторону сваленных в кучу мешков, где был свинец.

— Там три пуда лежат мертвым грузом! — Голос Штыря сорвался на фальцет. — И чего? Мы там будем горбы ломать, в земле ковыряться, как черви? Чтобы потом этот свинец в угол сложить? Или солить его будем?

— Пахан, ну скажи ему! — заныл Штырь, ища защиты у «старшего». — Дело-то тухлое. Загонял он нас, как ломовых, а выхлопа — шиш. Мы что, кроты слепые, чтоб задарма землю рыть?

Взоры всех присутствующих, от Сивого до мелкого Рыжего, скрестились на атамане. Они ждали. Ждали, что скажет сила. Если Кремень сейчас поддержит бунт — моя власть рассыплется, как карточный домик.

Ему явно не хотелось влезать в свару. С одной стороны — я, приносящий фарт и деньги. С другой — его «стая», уставшая и ноющая. Но инстинкт «своего парня» перевесил.

— Пришлый, ну правда… — прогудел он басом. — Чего ты звереешь? Куда нам его? Солить, что ли? Пацаны ноги сбили, пока таскали туда-сюда.

Он наконец поднял на меня тяжелый взгляд. В нем читалась усталость и немая просьба: «Не нагнетай».

— Может, передохнем, а? А то и впрямь — спины ломим, а гора в углу растет.

По чердаку пронесся гул одобрения.

— Во-во!

— Дело говорит!

— Отдохнуть бы…

Смотря на них, я прямо чувствовал, как внутри натягивается струна. Вот оно. Кризис жанра. Демократия в действии. Стоит дать слабину, стоит сказать: «Ладно, парни, отдыхайте», — и все. Завтра они найдут причину не идти на дело, потому что дождь. Послезавтра — потому что живот болит. А через неделю вновь объедки.

Я не стал орать. Крик — это признак слабости, истерика того, у кого кончились аргументы. Вместо этого я выдохнул, гася в себе ярость, и позволил губам растянуться в самой неприятной, ледяной ухмылке, на которую был способен.

— Значит, думать решили? — спросил я очень тихо, но таким тоном, что даже Бекас в дальнем углу перестал шмыгать носом. — За меня решать вздумали?

Сурово обвел взглядом притихшую банду.

— Запомните, бакланы. Вы сейчас попытались думать, и что вы надумали? «Давайте полежим»?

Штырь открыл было рот, чтобы огрызнуться, но я продолжил, не давая ему и шанса.

— Пока вы тут бока грели и ныли, я делом занимался. Купца нашел.

Повисла пауза. Тяжелая, звонкая. Шум ветра в трубе стал оглушительным.

— Кого? — сипло спросил Сивый, нарушив молчание.

— Настоящего. Промышленного. — Я говорил весомо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку их сомнений. — Серьезные люди с типографии. Им гарт нужен пудами, постоянно. И платить готовы.

Глаза Кремня расширились. В них метнулась искра понимания — и уважения.

— Типография? — переспросил он, и в голосе уже не было прежней ленивой уверенности. — Это ж… это ж.

— Именно, — кивнул я. — Они берут все. И просят еще. Завтра первая сдача. Эти три пуда, что в углу пылятся, мы унесем и превратим в деньги. А вот на послезавтра…

Я резко развернулся к Штырю. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, уже понимая, к чему идет дело. Спесь с него слетела, как шелуха, оставив только растерянность.

— … а на послезавтра нужен новый запас. Мы не можем прийти к серьезным людям с пустыми руками. Так что, Штырь, вали на вал. Прямо сейчас. И имей в виду, козлина: не будет свинца — не будет пайки. Ни сегодня, ни завтра. Кто не работает — тот не ест. Это, братцы, не я придумал. Это закон жизни. Вопросы есть?

Штырь затравленно посмотрел на Кремня, ища поддержки. Но атаман всем видом показывал: вопрос решен.

— Вперед, — тихо, но так, что это прозвучало громче крика, скомандовал я. — Бегом марш. Луна ждать не будет. И типография тоже.

Штырь замер на секунду. Я видел, как в нем борются жадность, страх и уязвленное самолюбие. Жадность победила — новость о «промышленном купце» была слишком сладкой. Но и злоба никуда не делась.

В его взгляде не было смирения. Там плескалась черная, липкая ненависть. Он подчинился силе и обещанию наживы, но я кожей почувствовал его мысль: «Ладно, сука, я накопаю. Сейчас согнусь. Но свое еще возьму. И припомню тебе этот пинок».

— Пошли, — буркнул он, сплюнув мне под ноги. — Чего встали? Барин велит горбатиться.

Пока Штырь возились с пустыми мешками, поднимая шум, я незаметно выдернул Шмыгу из общей кучи. Оттеснил его к темному углу, подальше от ушей Кремня.

— За Штырем гляди!

Пацан сначала не въехал. Уставился на меня своими пуговичными глазами, переваривая. А потом до него дошло. Лицо мгновенно окаменело, губы поджались. Он даже отшатнулся от меня, как от прокаженного.

— Стучать, что ли? — прошипел он зло, глядя исподлобья. — Ты берега не путай. Я не сука легавая, чтоб за своими глядеть. Западло это.

В его голосе зазвенела та самая уличная гордость, которую не выбьешь ни голодом, ни побоями.

Так, похоже, тут не надо давить. Тут нужно действовать тоньше.

— Дурак ты, Шмыга. Какое к черту стукачество? Ты на Штыря глянь, — кивнул я в сторону бунтаря, который со злостью пинал мешок, что-то бормоча себе под нос.

— Видишь? Его корежит. Гниль в нем бродит. Он сейчас на вал идет злой, как черт. Того и гляди учудит чего назло мне.

Шмыга насупился, бросив быстрый взгляд на Штыря, но молчал.

— Мне не надо, чтобы ты мне каждый его чих пересказывал, — продолжил я, понизив голос до шепота. — Кто, где, сколько раз поссать сходил — плевать мне. Просто будь рядом. Но, если увидишь, что он нас всех подставить решил или крысятничает, тогда маякни.

Я сжал его плечо, чувствуя под тонкой тканью напряженные мышцы.

— Пойми, если он нас под монастырь подведет, достанется всем. Ты не за ним следишь. Ты стаю охраняешь. Понял разницу?

Шмыга постоял секунду. Аргумент про «стаю» сработал. Одно дело — быть доносчиком, другое — не дать дураку потопить лодку, в которой сидишь сам.

— Ладно… — буркнул он неохотно, пряча глаза. — Присмотрю. Но, если он ровно себя ведет, я тебе ни слова не скажу.

— Договорились, — кивнул я, отпуская его. — Только ему — ни гу-гу. Ты просто помощник.

— Эй, Шмыга! — гаркнул от двери Штырь, уже взваливший лопату на плечо. — Ты идешь или где?

— Иду! — отозвался пацан, натягивая на лицо привычную маску беспечности, и рысцой припустил к выходу.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум и недовольное бормотание.

Кремень сидел на прежнем месте. В его взгляде читалось странное варево: там было и уважение к силе — я только что сломал бунт через колено, — и опаска. Он увидел во мне то, чего не было в нем самом: способность не просто бить морды, а ломать волю босяков, заставлять работать на износ ради далекой, не очень ясной цели. И это его пугало.

Разжав кулаки, я посмотрел на свои руки, чувствуя, как отпускает адреналин.

«С этими каши не сваришь, — пронеслась в голове мысль. — Штырь — это мина замедленного действия. Сивый — телок на веревке. Кремень… Кремень держит масть, пока сыт. Это не команда, это сброд».

— Чего смотришь, Кремень? — бросил я ему, подходя к своему месту. — Ложись спать. Завтра день тяжелый. Сдавать товар пойдем — надо выглядеть хозяевами, а не оборванцами.

Кремень хмыкнул, и молча завалился набок, натягивая одеяло. Но я знал — он еще долго не уснет, переваривая увиденное.

Я задул свечу. Темнота накрыла чердак.

Проснулся, когда солнце уже вовсю жарило крышу. На чердаке стояла духота, густая, хоть ножом режь. Кремень сидел на страже, лениво перебирая какие-то железки — видимо, сортировал вчерашнюю добычу Шмыги.

Сел на своем «тюфяке» из тряпья, огляделся, хрустнув шеей. Во рту пересохло, тело чесалось.

— Встали уже? — хрипло спросил я, кивнув на пустые места, где ночью дрыхли мелкие.

— Ушли, — буркнул Кремень. — Погнали на толкучку.

— Добро. — Я поднялся, отряхиваясь. — Я в город.

— Надолго? — Кремень прищурился.

— Мне надо голову проветрить и в порядок себя привести. Вечером у нас важный разговор с людьми из типографии. Если я туда приду, воняя нашей «берлогой», со мной даже через порог говорить не станут.

— Деловой, — уважительно кивнул атаман. — Ну, бывай. Я тут присмотрю.

Выбравшись из парадной, я первым делом вдохнул полной грудью. Воздух на улице, хоть и пыльный, казался нектаром после спертого духа чердака.

День предстоял долгий. Встреча с Грачиком была назначена на вечер, после смены, так что времени оставалось вагон. И потратить его нужно было с умом.

Еще раз глянул на свои руки. Въевшаяся грязь, копоть, кайма под ногтями. Рубаха хоть и целая, но несвежая. С таким видом я сойду за грузчика или попрошайку, но никак не за делового партнера. Карл Иваныч, метранпаж — немец или из немцев, судя по имени. А эти порядок любят. Аккуратность для них — первый признак, что с человеком можно иметь дело.

Ноги сами понесли меня к Неве. Каналы, Фонтанка, Мойка, а уж тем более Обводный для помывки не годились. Вода там стоячая, цветущая и с запахом помоев. Окунешься — еще больше вонять будешь.

Я нашел спуск к воде недалеко от Литейного моста, там, где гранитные ступени уходили прямо в темную, холодную глубину. Место было укромное, скрытое от глаз прохожих на набережной выступом стены.

Стянув сапоги и одежду, я остался в одних портках. Ветер с реки приятно холодил кожу.

Вода обожгла. Нева даже в жару оставалась ледяной, серьезной рекой. Я с фырканьем окунулся с головой, чувствуя, как течение пытается снести.

Тер тело пучком жесткой травы вместо мочалки, скреб кожу песком, вымывая въевшуюся пыль подвалов и чердаков. Это был не просто ритуал чистоты. Я будто шкуру менял. Смывал с себя запах страха, нищеты, уличного Сеньки.

Чтобы говорить с серьезными людьми, нужно чувствовать себя человеком.

Выбравшись на нагретые солнцем камни, я сидел и сох, подставив лицо ветру. Рубаху простирнул и расстелил на камнях — на таком солнце и ветру высохнет за полчаса.

Мимо по реке проплыла баржа, груженая дровами. На палубе мужик в красной рубахе пил чай из блюдца. Спокойно, размеренно.

«Вот так и мы будем, — подумал я, глядя на него. — Спокойно. Без суеты. Не украл — и беги, а сделал дело — и получил монету».

Когда я оделся, рубаха пахла речной свежестью. Волосы, приглаженные пятерней, еще хранили влагу. Я застегнул ворот. В отражении темной воды на меня смотрел уже не босяк, а вполне приличный молодой человек, пусть и бедно одетый, но опрятный. С таким можно говорить.

Остаток дня я убил, просто шатаясь по городу. Не по подворотням, а по широким улицам. Наблюдал. Смотрел, как держатся приказчики, как торгуются мелкие лавочники. Мне нужно было поймать этот ритм, интонацию.

Вечером мы с Кремнем, Сивым и непонятно на кой хрен увязавшимся с нами Рыжим, захватив товар, отправились к типографии. Грачик должен был поговорить с начальством, так что имелся смысл уже сейчас хотя бы показать объём. А при удаче и закрыть сделку.

Минут тридцать мы искали эту типографию, а когда нашли, принялись ждать, не пытаясь зайти.

В этот момент лязгнул засов, железная дверь со скрежетом отворилась, выпустив во двор нарастающий гул работающих машин.

На пороге возник Грачик. Весь в саже, фартук перекручен, лицо черное, как у негра, но глаза горят лихорадочным, важным блеском. Присмотревшись, махнул рукой, подзывая нас, и тут же подобострастно отступил в сторону, пропуская главного.

В дверном проеме появилась массивная, почти квадратная фигура, обтянутая жестким кожаным фартуком. Очки сдвинуты на лоб, рукава закатаны, открывая мощные, волосатые руки, черные от въевшейся типографской краски.

— Вот, Карл Иванович, эти ребята, что я говорил! — жалким тоном проблеял Грачик, кивая в нашу сторону.

Карл Иванович не стал тратить время на приветствия. Подошел вплотную, обдав нас запахом машинного масла и табака, окинул презрительным взглядом.

— Ну? — скрипучим, с заметным акцентом голосом спросил он. — Где ваши «самородки»? Показывай.

— Извольте. Все в лучшем виде! — произнес я, кивая Сивому. Тот кряхтя развязал горловину мешка.

Немец, а может, чухонец или обрусевший швед, черт их там разберет, наклонился, запустил черную пятерню внутрь. Выудил один из наших самодельных слитков, неровный, но увесистый.

Взвесил в руке, хмыкнул. Потом достал из кармана фартука нож и с силой, с хрустом провел по грани. Стружка блеснула в свете, падавшем из двери.

Поднес к глазам, щурясь.

— Грязноват, — пробасил он, брезгливо бросая слиток обратно. Звякнуло глухо, как и положено свинцу. — Жесткий. И песок попадается. На мелкий кегль такое не пустишь — литеры крошиться будут.

Он выпрямился, вытирая руки о фартук.

— Только на шпоны да на пробелы. Мусор, одно слово. Рубль дам за пуд. И то из жалости, чтоб вы горбы зря не ломали, назад тащивши.

Вот только я знал цену нашему товару.

— Три рубля за пуд, — отрезал я, глядя немцу в переносицу. — И ни копейкой меньше.

— Ишь ты. — Карл Иванович насмешливо прищурился. — Торговаться вздумал? Щенок, ты мне условия ставить будешь? Да я сейчас дворника кликну…

— Кличьте, — я кивнул Сивому. — Завязывай, уходим. В другое место, где мастер поумнее сидит. Который знает, что в лавке чистый гарт по четыре с полтиной идет, да и того не сыщешь днем с огнем. А ежели надо сурьмы поменьше — добавить в тигель чистого свинца, да и все дела.

Это был чистой воды блеф.

Он засопел. Пожевал губами.

— Стоять, — буркнул, когда Сивый уже взялся за лямку. — Черт с вами, босяки. Два рубля с полтиной. Но чтоб возили исправно! Раз в неделю — как штык! Пропустите срок — другого найду.

— Будет, — кивнул я. — Деньги вперед.

Карл Иванович скривился, но полез в недра своего кожаного облачения. Вытащил пухлый, засаленный кошель.

Мешки перекочевали к порогу цеха. Сивый с облегчением расправил плечи, хрустнув суставами.

В мою ладонь легли деньги: трешницы, рубли, плюс горсть тяжелой меди.

Итого — семь рублей пятьдесят копеек.

— Свободны, — бросил метранпаж и, подхватив мешки с легкостью, которой позавидовал бы наш Сивый, скрылся за дверью.

Мы остались в темном тупике.

— Грачик, — подозвал я.

Парень подошел, переминаясь. Он все еще не верил.

Не мелочась, я полностью отдал ему всю медь — пятьдесят копеек.

— Держи. Твоя доля.

Он уставился на монеты в грязной ладони.

— Сеня… — прошептал он. — Это ж…

— Раз даю — значит, заработал, — жестко сказал я. — Ты теперь наш человек внутри. Слушай, смотри. Что говорят, что планируют. Если что — дай знать. Усек? И не болтай мне!

— Понял! — Грачик сжал кулак, и зубы его сверкнули в улыбке на чумазом лице. Он впервые чувствовал себя не лохопетом, а дельцом. — Могила!

Он кивнул и юркнул обратно в цех, к своим станкам, но спина его уже не была такой сутулой.

Я сунул деньги во внутренний карман, поближе к сердцу. Радости не было.

Семь рублей… Плюс то, что у нас уже было. Неплохо, конечно. Даже если часть прогуляем — хватит на еду на несколько недель.

Но в голове все еще звучали слова Спицы о голоде в приюте. Надо еще им помочь. Опять же, студент Костя. Поэтому имеющихся денег было мало. Катастрофически мало!

— Ладно, пошли, — бросил я, ускоряя шаг. — Не время праздновать.