Мазурик

Глава 12

Глава 12

— Сколько? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает холодок. — Давайте по минимуму, Владимир Феофилактович. Чтоб ноги не протянули. Без рябчиков и ананасов в шампанском. Реальный прожиточный минимум, за которым кладбище.

Воспитатель вздохнул, поправил на носу треснувшее пенсне и придвинул к себе чистый лист бумаги. Послюнявив грифель химического карандаша, он начал чертить колонки.

— Что ж, давайте считать, Сеня. Арифметика — наука жестокая, она иллюзий не терпит.

Сунув руку в карман и нащупав тугой комок из двадцати шести рублей, я невольно сжал свой общак. Сейчас же, глядя на пляшущий кончик карандаша, приходилось признать: я нищий.

— Итак, — начал учитель, и его голос приобрел сухие лекторские нотки. — Едоков у нас — шестьдесят воспитанников. Плюс я, плюс Ипатыч, плюс Анна Петровна из женского отделения, ей тоже идти некуда. Итого, скажем, шестьдесят три души, но для верности увеличим.

Карандаш вывел цифру «66». Она выглядела как два крючка, на которых нас всех собирались подвесить.

— Статья первая. Продовольствие, — продолжал он. — Утром — чай или сбитень, кусок хлеба. Обед — щи и каша. Ужин — остатки каши и хлеб. Это чтобы не начались цинга и голодные обмороки. Хлеб… — Он быстро чертил столбики цифр. — Растущему организму нужен фунт в день. Это четыреста граммов. Если печь самим, покупая ржаную муку мешками, фунт обойдется нам в копейку.

— Копейка в день? — переспросил я с робкой надеждой. — Звучит не страшно.

— На одного — не страшно, — грустно улыбнулся учитель. — А на шестьдесят шесть? Это шестьдесят шесть копеек в день. И это только на хлеб.

— Ну что ж, пишите! — мрачно распорядился я, чувствуя, как тает уверенность.

— Теперь приварок. Щи пустые варить нельзя — желудки испортим. Нужна крупа, пшено или греча-продел, капуста, масло постное — конопляное или подсолнечное. Сало хотя бы иногда. Лук, морковь. По самым скромным ценам Сенного рынка — это еще копейки четыре на душу в день.

— Итого, — подвел он черту, — пять копеек на человека в сутки. Умножаем на шестьдесят шесть…

Карандаш противно скрипнул.

— Три рубля тридцать копеек. В день.

Тяжело сглотнув, я мысленно повторил цифру. Три тридцать. Каждый божий день.

— Умножаем на тридцать дней в месяце… — Воспитатель вывел жирную цифру и обвел ее в кружок. — Девяносто девять рублей. Округлим до ста.

Сто рублей.

Разжав пальцы и выпустив бесполезный теперь «капитал», я понял всю глубину пропасти.

— И это только еда, Сеня, — безжалостно продолжал воспитатель. — Зима на носу. Дом у нас каменный, стылый.

— Дрова, — произнес я, уже понимая масштаб беды.

— Именно. Чтобы дети не слегли с чахоткой или воспалением легких, топить надо минимум три печи. Постоянно. Воз дров сейчас стоит дорого. На наш объем нужно не меньше пятнадцати рублей в месяц. И это если экономить каждую щепку.

— Уголь и дрова попробую добыть, — мрачно вставил я, лихорадочно соображая. — Есть у меня человечек на складе. Будем… списывать. Но доставка все равно денег стоит.

— Хорошо, пишем десять рублей. Керосин, свечи. Темнеет рано. Уроки учить, одежду чинить в темноте нельзя. Еще пять-семь рублей.

— Итого семнадцать, — подытожил я. — Дальше.

— Жалованье. — Воспитатель поднял на меня глаза, полные усталого сочувствия. — Бесплатно, Сеня, работают только святые, а их в нашем квартале дефицит.

— Ипатыч и Анна Петровна? — уточнил я.

— Ипатычу — десять рублей. Это по-божески, за охрану и топку печей. Анне Петровне — тоже десять. Она за девочками смотрит,стирает. Мне… — Он на мгновение запнулся. — Мне ничего не надо. Довольно будет угла и еды. Но нужны еще хотя бы два человека. Дядька на ворота, чтоб не лазили, и дворник — снег грести. Да и поварихам надо положить, хоть по рублю, на мыло и ленты. Иначе либо сбегут, либо начнут продукты из котла брать.

Быстро прикинув что-то в уме, Владимир Феофилактович вывел новую графу.

— Расход на людей — сорок пять рублей. И последнее: хозяйственные нужды. Мыло — обязательно, иначе вши заедят, а там и тиф пойдет. Нитки, иголки, лекарства… Починка обуви, опять же, сапоги у ребят каши просят.

На бумаге появилась еще одна цифра. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков, методично отсчитывающих секунды до общей катастрофы.

— Подбиваем, — раздался мой глухой, едва узнаваемый голос.

Владимир Феофилактович сложил столбик.

— Сто рублей — еда. Семнадцать — тепло и свет. Сорок пять — люди. Двадцать — хозяйство.

Написав итоговую сумму, воспитатель посмотрел поверх пенсне.

— Сто восемьдесят два рубля! И это, голубчик, по самому краю пропасти, — тихо и веско произнес он. — Реально нужно двести двадцать — двести пятьдесят. Ежемесячно.

Взгляд мой уперся в листок бумаги. Двести пятьдесят рублей в месяц. Три тысячи в год. Это были не просто большие деньги — это дикие деньжищи, недостижимые для обитателя дна. Для сравнения: зарплата квалифицированного мастера на Путиловском — тридцатка. Тот же Владимир Феофилактович получал двадцать три рубля в месяц!

Чем больше я над этим думал, тем сильнее мне начинало приходить горькое осознание собственной ничтожности перед этой цифрой. Кто такой Сеня против этой махины? Мелкий щипач с амбициями, в кармане у которого лишь мелочь на папиросы да полмешка краденого свинца. Масштаб проблемы придавил бетонной плитой.

— М-да… — вырвалось у меня вместе с тяжелым выдохом. — Веселая арифметика.

— Я же говорил, Сеня. — Владимир Феофилактович отложил карандаш. — Это неподъемно. Частная благотворительность умерла, а казна денег не дает. Тупик.

Не в силах справиться с возбуждением, я вскочил и прошелся по тесной мансарде: три шага туда, три обратно.

Тупик? Нет, тупиков не бывает. Чтобы тянуть такую махину, мелкий криминал не годился. Тут требовался системный подход. Рэкет. Масштабные аферы. Теневое производство.

Отныне роль простого вожака мелкой банды тесна. На горизонте замаячил образ Аль Капоне местного разлива. Либо эта империя будет построена, либо шестьдесят шесть детей пойдут на дно.

— Бумажку эту, — последовал кивок на смету, — сохраните.

— Вы… вы все еще хотите взяться? — изумился учитель, глядя на меня как на покойника, который вдруг начал давать советы по похоронам. — Но где вы возьмете такие средства? Это же безумие!

— Где возьму — там уже не будет. — Губы сами собой растянулись в кривой усмешке. — А безумие, Владимир Феофилактович, — это надеяться, что мороз проявит к детям милосердие. Чтобы спасти приют, нам придется крутиться, как вошь на гребешке. И сразу предупреждаю: подписываться на роль дойной коровы, пока наши сиротки протирают штаны на печи в ожидании манной каши, в мои планы не входит. Спасение утопающих — прежде всего дело рук самих утопающих, особенно если у этих рук еще не все пальцы отмерзли.

Воспитатель поднял растерянный взгляд, явно не успевая за ходом моих мыслей.

— Что вы имеете в виду?

— Переходим на военное положение и по возможности на полное самообеспечение, — отрезал я, чувствуя, как в голове выстраиваются ряды будущих «сотрудников». — Пора заканчивать с разведением иждивенцев. Каждый, кто способен удержать ложку, обязан отработать свой кусок хлеба.

Загибая пальцы, я начал отсчитывать пункты будущей стратегии выживания.

— Первое. Мальчишки. Те, кто помельче, лет до десяти-двенадцати. В городе работы — завались. Газеты орать на перекрестках, обувь чистить господам. А если совсем прижмет — пойдут на паперть. У них это органично получается.

— На… паперть? — Владимир Феофилактович побледнел, судорожно схватившись за борт засаленного халата. — Милостыню просить? Но это же позор! Воспитанники приюта самого князя Шаховского — и с протянутой рукой⁈

— Гордость в суп не положишь, — холодно осадил я его. — У церквей сейчас, пока холода не ударили, подают жирно. Сердобольных старушек в Питере больше, чем крыс в подвале. Лучше картинно побираться, чем по-настоящему пухнуть с голоду. Так что педагогику свою спрячьте в комод. До лучших времен.

Воспитатель ссутулился, словно из него разом выпустили весь воздух. Против голода мораль не котировалась — аргумент был слишком весомым.

— Второе. Девочки. С ними сложнее, на улицу их выпускать нельзя. Значит, организуем производство внутри. Шить будут. Кажись, швейные машинки были?

— Были… — пробормотал воспитатель, протирая пенсне краем халата. — Два старых «Зингера» и один «Науман». И пяльцы для вышивания имелись. Но они пылятся без дела, ими только на редких уроках рукоделия пользовались.

— Сдуем пыль, — кивнул я, уже видя перед глазами будущий цех. — Устроим артель. Не просто дырки на носках латать, а шить вещи на продажу. Белье, чепчики, перелицовка старья. Это живая копейка. Но есть еще один вопрос…

Воспитатель внимательным взором уставился на меня. Кажется, он начинал верить в эту затею. По крайней мере, слушал меня, не перебивая и не сомневаясь в возможностях подростка добыть эти гигантские средства.

— И тут, — продолжил я, — возникает вопрос квартирный. В здании свободные комнаты имеются? Не общие дортуары, где вечный гвалт, а нормальные помещения? Сухие, теплые и, главное, с замками.

Воспитатель задумался, нервно теребя пенсне.

— Ну… Есть комнаты экономок в мезонине. Там раньше кастелянша жила и старшая надзирательница. Сейчас пустуют. Мебель там казенная, печь своя… А вам они к чему?

— Понадобятся две такие комнаты. Рядом. Одна — под жилье, вторая — под мастерскую.

— Под жилье? Для кого? — в голосе воспитателя прорезалась настороженность.

— Для начальника производства, — веско припечатал я. — Пришлю к вам одну особу. Зовут Варвара. Белошвейка, может из мешковины бальное платье соорудить. Тоже, кстати, из приютских. Она ваших девиц научит иголку держать так, чтобы это приносило золото, а не мозоли. Будет и управляющей, и мастерицей в одном флаконе. Жить будет там же, под вашим присмотром.

Владимир Феофилактович даже привстал от возмущения. Старые устои в нем взбунтовались куда сильнее, чем страх перед голодной смертью.

— Посторонняя девица? В казенном заведении? Жить⁈ Без утверждения Совета, без документов, без разрешения попечительницы? Это… это невозможно! Это скандал, Сеня!

— Совета больше нет! — рявкнул я, сопровождая слова ударом ладони по столу. Остывший чай в чашке протестующе звякнул. — Есть вы, есть я и шестьдесят голодных ртов, которые завтра начнут выть в унисон. Варвара — мой человек, и я ей доверяю. Она приструнит девиц и выжмет из этих швейных машинок золото.

Переведя дыхание и позволив металлу в голосе зазвучать отчетливее, пришлось добавить:

— Если вы против — милости прошу, варите кашу самостоятельно. И ищите двести рублей в месяц по подворотням тоже сами. Я предложил решение. Либо мы играем по моим правилам, либо я умываю руки, а вы… Выбирайте.

В тесной мансарде воцарилась такая тишина, что было слышно, как туман царапает оконное стекло. Спица, забившийся в угол серой мышкой, смотрел на меня во все глаза. Видимо, в этом уверенном тиране он с трудом узнавал своего прежнего приятеля.

Владимир Феофилактович медленно, словно под грузом невидимых камней, опустился в кресло. Старый мир окончательно превратился в труху, а в новом бал правила не буква Устава, а голая, циничная целесообразность.

— Бог с вами… — прошептал он наконец, сдаваясь. — Пусть приезжает ваша Варвара. Ключи… ключи я подготовлю. Лишь бы дети выжили.

Взгляд его, влажный и подслеповатый, вдруг остановился на мне с выражением, до боли похожим на… благоговение.

— Вы, юноша… удивительный человек. Если у вас действительно получится нас спасти — вам памятник нужно в граните высечь. Прямо здесь, во дворе приюта.

— Высечь меня и так желающих пол-Петербурга, Владимир Феофилактович. — Кривая усмешка сама собой тронула мои губы. — Так что обойдемся без гранита. Главное, чтобы на каторгу не оформили раньше, чем мы отобьемся.

Короткий кивок в сторону Спицы послужил сигналом к выходу.

— Уходим.

У самой двери пришлось обернуться

— Ключи от приюта приготовьте к завтрашнему утру. И не вешайте нос, учитель. Мы еще повоюем…

Мы вышли на темную лестницу. Дело было сделано. План намечен, кадры расставлены. Осталось самое «простое» — найти стартовый капитал, чтобы запустить эту ржавую машину спасения. И кажется, я уже знал, с кого мы начнем сбор «добровольных пожертвований».

Мы вышли из парадного на холодный, пронизывающий ветер. После душной мансарды воздух казался ледяным, но он отлично прочищал мозги.

Спица семенил рядом, то и дело бросая на меня испуганно-восторженные взгляды. Он все еще не мог совместить в голове того Сеню, с которым они вместе воровали яблоки в саду, и человека, который только что заставил старого учителя плясать под свою дудку.

— Сеня, ты… ты как будто другой стал, — наконец выдавил он. — Я думал, он нас взашей выгонит, как только услышит. А ты с ним… как генерал. Жестко так, но он слушал!

— Жизнь заставит — не так раскорячишься, — буркнул я, поднимая воротник. — Запомни, Спица, на будущее: интеллигенты типа вот этого вот типуса любят силу. Они ее боятся, но тянутся к ней. Особенно если эта сила вежливая, ноги вытирает перед входом, но при этом четко дает понять: если дверь не откроют, она ее вынесет вместе с косяком.

Мы остановились под газовым фонарем. Я повернул Спицу к свету, разглядывая его щеку. Масло подсохло, но ожог все еще выглядел жутко — багровое клеймо рабства на бледной коже.

Ярость, кипевшая во мне, никуда не делась. Просто теперь она перестала быть горячей лавой и превратилась в холодный, отточенный клинок.

— Ну, давай выкладывай, разведчик, — потребовал я. — Мне нужен полный расклад по твоей «каторге». Адрес?

— Невский, 73, — отозвался Спица, морщась от боли. — Дом купца Елисеева, первый этаж. Место проходное, самое то.

— Товар?

— Галантерея. Перчатки лайковые, кружева брабантские, ленты, корсеты, веера… Все заграничное, дорогое. Дамы туда валом валят.

— И сколько твоя Амалия имеет с этого «вала»? — прищурился я. — Хозяева бедствуют или жируют?

— Скажешь тоже — бедствуют! — фыркнул Спица. — Я как-то слышал, она подруге хвасталась… В хороший месяц, в сезон, тысяч пять-шесть выручки делают. Они за последние три года два каменных доходных дома купили, на Васильевском и на Охте. Жируют, Сеня, еще как жируют. Карету свою держат, во как!

Пять тысяч в месяц. Оборот огромный! Выходило, что чистой прибыли там не менее тысячи. Какие-то лавочники, «немец-перец-колбаса»!

Кривая усмешка тронула губы. Люди, ворочающие такими суммами, прижгли ему лицо утюгом за испорченный кусок тряпки ценой в жалкий рубль. Жадность фраера сгубила — это не просто поговорка, а фундаментальный закон вселенной.

Взгляд невольно потянулся в сторону Невского проспекта. Там кипела жизнь, звенели офицерские шпоры и мелодично шелестели крупные купюры.

— Слушай, Спица, — задумчиво произнес я, не отрываясь от созерцания огней. — А витрина у них в лавке какая? Обычные окна или что-то посолиднее?

— Обижаешь, — перебил он, шмыгнув носом. — Там аквариум во всю стену. Огромное стекло, цельное, без всяких переплетов. Я его каждое утро мою и трясусь при этом, как осиновый лист.

— С чего бы такая дрожь?

— Так Амалия Готлибовна строго-настрого наказала: дышать на него через раз. Говорит, стекло это из самой Франции выписывали, по спецзаказу на пароходе везли. Стоит оно, по ее словам, тысячу рублей, не меньше. «Разобьешь, — говорит, — в долговую тюрьму на всю жизнь упеку».

— Тысячу, значит… Из самой Франции… — Эта цифра приятно перекатывалась на языке, оставляя сладковатый привкус.

Пазл наконец сложился. Вот она — ахиллесова пята заносчивых буржуа. Они вложились в престиж. В хрупкий, неоправданно дорогой и блестящий символ успеха, который отделяет их теплый мир роскоши от холодной, грязной булыжной мостовой.

— Знаешь, в чем прелесть Невского, Спица? — тихо спросил я, поворачиваясь к другу. — Там сплошное стекло. Куда ни плюнь.

— Ну? — не понял он, моргая.

— Булыжник на мостовой — вещь бесплатная и общедоступная. — Носок моего сапога лениво поддел валявшийся под ногами камень. — А французская витрина — целую тысячу стоит.

От моей улыбки Спица невольно поежился.

— Вот ты мне скажи, если мы предложим твоей Амалии выбор: платить нам скромный «налог на безопасность», скажем, полтинник в месяц, или заказывать новое стекло из Парижа каждую неделю… Как думаешь, что выберет ее хваленая немецкая расчетливость?

Глаза Спицы округлились до размеров тех самых пуговиц в его лавке. До него наконец начало доходить.

— Сеня… Ты что, хочешь…

— Хочу справедливости, — отрезал я. — И денег. Очень много денег.

От открывшейся перспективы слегка захватило дух. В воображении уже рисовался Невский проспект как бесконечный океан витрин. Булочные, ювелиры, модистки, кондитерские — сотни сияющих, манящих и невероятно хрупких стекол. Если каждый владелец, дрожащий за свой «хрусталь», внесет в нашу кассу взаимопомощи хотя бы по червонцу… Мы не только приют прокормим. Мы этот город купим, перепродадим и снова купим.

Но начинать следовало с малого. С показательной порки. И Амалия Готлибовна идеально подходила на роль жертвенного барана. Тяжелая рука легла на плечо приятеля.

— Слушай боевую задачу. Завтра идешь на работу как ни в чем не бывало. Если спросят про ожог — отвечай: сам дурак, споткнулся, о печку приложился. Ничего не знай, ничего не ведай. Ты — ветошь. Понял?

— Понял, Сеня. А дальше-то что?

— А дальше… скоро твоей хозяйке придет «письмо счастья». А потом, если она не поймет изящного намека, раздастся звон. Очень громкий и очень дорогой звон французского хрусталя! — закончил я, дружески хлопнув Спицу по плечу. — А теперь по ожогу, — глянул я на него. — Найди подорожник, разотри в кашицу. И на место ожога. Да аккуратно завяжи чем. Завтра картошки раздобуду, говорят, помогает, или мази какой. Все, бывай. Мне еще «флот» к бою готовить надо.

Спица кивнул и, натянув воротник до самых ушей, поспешил. Развернувшись, я зашагал в сторону Невы. Требовалось найти подходящий снаряд. Хотя нет, для первого акта обычный булыжник — это слишком вульгарно. Тут нужно что-то более инженерное. Например, гайка. Тяжелая, компактная и летящая точно в цель. Или… небольшой кусочек свинца?

Добро пожаловать в эпоху организованного рэкета, город Чикаго… то есть Санкт-Петербург!