Мазурик

Глава 9

Глава 9

— Чаво строим? — не понял Шмыга, тут же шмыгая своим вечно текущим, как Ниагарский водопад, носом.

— Порядок, говорю, строим, — отрезал я. — Первое и главное: я — вожак. Не пахан, не старшой, а вожак. Я — голова. Вы — руки. Я думаю, где достать жратву и как не сдохнуть, вы — исполняете. Мое слово — закон. Обсуждать будем потом, когда дело сделано.

Сивый мрачно кивнул и скрестил ручищи на груди.

— Кто вздумает бунтовать, крысить у своих или разводить разговоры — вылетит на мороз без штанов. Или в Неву с камнем на шее, если делов наделает. Уяснили?

Тишина была мне ответом.

— Второе. — Я загнул палец. — С сегодняшнего дня для нас нет никаких хороводов с торгашами, скупщиками и прочей шушерой. Мы с ними не якшаемся. Мы сами по себе. Третье. Есть такая штука, зовется «дисциплина». Водку, табак, карты — за борт. Увижу кого пьяного — дождусь, когда протрезвеет, и сломаю нос. Нам нужны ясные головы и быстрые ноги. Пьяный — значит мертвый. Или, что еще хуже, болтливый. Табак — вообще нахрен забудьте. Карты — только без интереса или на воздух. И, наконец, в-четвертых — обирать всех подряд мы не будем…

Кот, в котором еще бродил дух старой вольницы, все-таки не выдержал:

— Пришлый, ты, конечно, складно звонишь. Но не продохнуть. Вот говоришь — не обдирать. А жрать-то мы что будем? Если воровать нельзя и с барыгами дела иметь запрещено… Святым духом питаться? Или на паперти Христа ради просить?

По толпе прошел ропот. Желудки у всех были пустые, и перспектива голодной диеты во имя дисциплины никого не грела.

— Воровать можно. — Я криво усмехнулся. — Но смотря у кого. Обычных людей: работяг, баб на рынке, случайных прохожих — мы не трогаем. Украдешь кошелек у старухи — поднимется визг на весь квартал. Прибежит городовой, начнутся облавы. Да и что у нее брать, три копейки? Ей, может, и самой-то жрать нечего.

— А кого тогда щипать? — спросил Упырь.

— Шерстить будем «шерстяных», — жестко произнес я. — Тех, кто богат, и при этом сам нечист на руку. Барыг, которые обманывают людей. Приказчиков, ворующих у хозяев. Хозяев — они всегда обманывают простых. Казнокрадов. Воров, в общем. И знаете почему?

Все молчали, пытаясь понять, куда я клоню.

Усмехнувшись, я продолжил:

— Не поняли? Так я поясню. Если ты украдешь у вора или у жуликоватого приказчика — он не побежит жаловаться. Он сам в грязи по уши. Будет молчать и терпеть. Так и проблем меньше, и жирнее. Вспомните ту лавку: мы наказали гниду, взяли товар, и никто нас не ищет. Потому что у приказчика самого рыльце в пуху.

Кот задумчиво почесал затылок. В его глазах впервые за ночь промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Толково рассуждаешь, Пришлый, — медленно произнес он. — Шерстить шерстяных… В этом и правда есть резон.

— А теперь последнее. — Я выпрямился, чувствуя, что зацепил их. — Мы здесь не навсегда. Этот сарай, крысы, холод — все это временно. Моя цель — вытащить нас всех в люди. Не на каторгу, а в нормальную жизнь. Я хочу, чтобы через год вы ходили в сюртуках, жрали досыта и спали на чистых простынях в тепле, не ходили с оглядкой. Кто со мной — тот поднимется.

Повисла тишина. Парни переваривали. Для них, привыкших жить одним днем, перспектива чистых простыней звучала как сказка про молочные реки. Но сказка была красивая, черт побери. На фоне нашей реальности — самое то.

Увы, была у меня еще одна тема для разговора. Самая неприятная.

— Есть еще одна новость. Паршивая, — произнес я, внутренне напрягаясь. Сейчас, пожалуй, начнется…

Парни замерли, повернувшись ко мне. Плохих известий и так уже было предостаточно.

— Казарма моя — все, — бросил я в тишину. — Приют, где я раньше телепался, закрывают.

— Как закрывают? — встрепенулся Упырь.

— Насовсем. — Я зло сплюнул на доски. — Мирон Сергеевич, управляющий, выгреб кассу подчистую. Проигрался в пух и прах и сбежал, поджав хвост.

Я сделал паузу, давая им осознать.

— Старших, таких как мы, вышвырнут за ворота без паспортов. Большинство попадет прямиком в лапы к упырям вроде Козыря, девки отправятся на панель с «желтым билетом». А мелких… — Я понизил голос. — Мелких сдадут в казенный приют на Выборгской.

По рядам прошел тяжелый, надсадный вздох.

— Возьмем их под крыло, — жестко объявил я. — Не всех, конечно, весь приют мы не потянем — пупок развяжется. Но своих надо поддержать. Тем, кому совсем идти некуда, мы приютим. Будем греть, пока на ноги не встанут.

Кот медленно выпрямился.

— Пришлый, ты белены объелся? — Голос его был тихим, но злым. — Ты в кошель наш заглядывал?

— Верно, — глухо донеслось из угла, где сидел Упырь. — Нам бы самим выдюжить…

Я спрыгнул с бочки и подошел к Коту вплотную. Он не отшатнулся, хотя я видел, как напряглись жилы на его шее.

— О как говоришь? — тихо спросил я. — А теперь послушай. Своих не бросают. Если я сейчас отвернусь, пока они тонут, грош мне цена. Они меня другом считают, если я их брошу сегодня, как вы можете верить, что не брошу вас. Вытянем.

Кот открыл рот, чтобы возразить, но я перебил его, добавив в голос стали:

— Дело не только в жалости. Вы смотрите под ноги, а я смотрю вперед. На тех, кому можно спину доверить.

Я сжал кулак перед самым носом Кота:

— Мы строим не банду щипачей. Нам нужна сила. А люди — это единственный стоящий товар.

— Красиво стелешь, — процедил Кот, но в его глазах я увидел сомнение. — Только жрать хочется каждый божий день.

— А вот тут, — я криво усмехнулся, — все иначе. Ради того, чтобы малые не сдохли, у меня рука не дрогнет. Ради своих я на многое пойду. Надо будет — барыге глотку перегрызем. Если для выживания надо, так и сделаем. Это и будет наша правда. Бог, если он есть, разберется. А нет — так черти в аду нас и так заждались.

Повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как ледяная вода мерно плещется о сваи под гнилым полом.

— Грех не помочь, — вдруг прогудел Сивый из своего угла. — В деревне, коли изба горит, всем миром тушат. А тут… Бог увидит — простит за остальное. А коли новый дом строят, так тоже всем миром!

Кот шумно выдохнул, понимая, что остался в меньшинстве. Но, судя по всему, он не слишком расстроился.

— Ладно, Пришлый. Твоя взяла. — Он махнул рукой. — Но крутиться нам теперь придется, землю носом рыть.

— Зато спать будем спокойно, — кивнул я. — И, Кот, давай так: это был последний раз, когда ты вякнул что-то поперек меня. Есть вопросы — я готов говорить. Но вот это «белены объелся» — не надо. Это, может, спервоначалу и не заметно, но я тебя и чутка постарше, и сильно поумней.

Кот сделал понимающую гримасу и коротко кивнул.

Хорошо, с этим решили. Теперь пора было переходить от слов к делу. Болтология — это, конечно, хорошо, но ничто так не укрепляет веру в вожака, как реальная добыча здесь и сейчас.

Кивком я подозвал Упыря. Пацан подошел, настороженно косясь на трофей в моих руках — тот самый пиджак Жиги, который я так неаккуратно сдернул с Кремня.

— Держи, — швырнул я ему тяжелую одежу. — Заслужил. Ты сегодня хорошо сработал, глазастый. Носи.

Упырь схватил пиджак обеими руками, не веря своему счастью. И тут же, путаясь в рукавах, натянул обновку.

Зрелище было, конечно, аховое. Жига всегда был кабаном, отъевшимся на казенных харчах, а Упырь — жилистый, тощий, одни кости. Пиджак висел на нем мешком, плечи сползли куда-то к локтям, полы били по коленям. Он и впрямь напоминал огородное пугало, сбежавшее с грядки. Но в его глазах светилась такая гордость, что я понял: за меня он теперь порвет любого.

Остальные смотрели с завистью, но без злобы. Урок усвоен: служи Пришлому — и будешь в доле. Механизм запущен, лояльность начала приносить первые плоды.

— Так, хорош любоваться, — хлопнул я в ладоши.

Первым делом я ткнул пальцем в Сивого:

— На тебе вся житуха. Будешь следить за порядком и остальными пока меня рядом нет. Возле вала где свинец копали инструмент остался надо перепрятать, а то эти утащат, — мотнул головой. Еще новое место присмотри где свинец плавить. И возле моста в тайнике чай оставался. Надо тихо посмотреть не вернулись ли эти полудурки туда. Если их нет. Перепрятать чай. Если они там, то в одного не суйся.

Сивый солидно кивнул. Ему роль «завхоза» была по душе. Порядок он любил больше, чем воровскую вольницу.

— Кот. — Я повернулся к своему главному скептику. — Ты у нас по карманным делам. И по хозяйству — отвечаешь за харч.

Достав из кармана полтинник, кинул ему.

— Вот тебе деньги на прокорм. Купи хлеба, сала дешевого, может, обрезков колбасных или требухи. Но на Сенную не суйся. Бери в мелких лавках тут, на Песках. И смотри мне, — я прищурился, — сдачу до копейки верни. Проверю. Если хоть грош к рукам прилипнет — обижусь.

Кот ловко поймал монету и усмехнулся:

— Да я уж понял, что бывает, когда ты обижаешься. Морду Кремню ты знатно расписал! Все будет. Только мне на «карманные дела» напарник нужен, да не один. Мы раньше с Рыжим и Упырем марвихеровали!

Замечание было верное. Карманники не работают в одиночку. Обычно «щипач», захватив краешек бумажника жертвы, дает сигнал напарнику. Тот должен толкнуть «пассажира» плечом, да так ловко, чтобы развернуть его корпус. При этом бумажник сам выскальзывает у него из кармана. После этого «щипач» должен тут же передать его другому сообщнику, чтобы остаться не при делах.

— Ладно, бери Упыря, да еще кого-нибудь выучите в помощь. Идет?

— Идет!

— Вот и ладушки. А ты, Шмыга, — я посмотрел на мелкого, — будешь нашим бегунком. Крутись у сарая, играй в камешки, ковыряй в носу, но смотри в оба. Если увидишь городового, который слишком часто сюда косится, или другие какие подозрительные рожи — свистнешь. Понял?

— Ага, — шмыгнул носом лазутчик.

Затем я оглядел себя. Видок все равно был босяцкий. Сунул стилет в рукав, холодная тяжесть кастета оттянула карман, да и рукав порван. Основную заначку на черный день я перепрятал поглубже, в потайной карман, подшитый изнутри Варей. Доверять их кому-то, даже Сивому, было рано. В нашем деле лишнее доверие — верный путь на кладбище.

Быстро распределив дежурства на ночь, я завалился спать первым. Дремал вполглаза. Кутаясь в куртку. А проснулся рано утром, пока остальные сопели.

Дежурил в это время Упырь, клевая носом, кивнул ему на дверь, которая была подперта бочкой.

— Так, я ушел, — шепнул ему. — Вернусь, возможно, не один. Не отсвечивать. Дверь запереть, открывать только на условный стук — три коротких, два длинных.

Выходя из сарая, я оглянулся. Добро пожаловать в большую игру, Саныч.

Из мрака сарая я вышел в серое, влажное утро Петербурга. Туман клочьями полз по черной воде Невы, где-то надрывно кричали чайки.

Натянув картуз поглубже на глаза и ссутулившись, я влился в поток серой людской массы. Сейчас я был никем. Просто еще одна тень, спешащая урвать свой кусок.

Мой путь лежал к Невскому, туда, где Старо-Невский перетекал в рабочие кварталы. Мне нужен был Спица.

Заняв позицию на углу Гончарной, там, где Спица обычно срезал путь, чтобы не опоздать к открытию, я стал вглядываться в людской поток. Если память меня не подводит, он должен пройти здесь с минуты на минуту.

И точно.

Знакомая сутулая фигура показалась в тумане. Вид у него был как у побитой собаки: плечи опущены, руки глубоко в карманах.

Чертиком выскочив из подворотни, я преградил ему путь. Спица дернулся.

— Сенька⁈ — выдохнул он, белея лицом так активно, будто собрался падать в обморок прямо здесь. — У нас там вообще… — затараторил он, оглядываясь через плечо. — Там такое творится! Мирон сбежал, денег нет, Анна Францевна в истерике, воет, как пароходная сирена… Говорят, закрывают нас!

— Так и есть, — оборвал я его. — Поди уже завтра, а то и сегодня уже придут хмурые дяди с бумагами и повесят на приют замок размером с твою голову.

Спица замер. Одно дело, пугаться слухов, и совсем другое — когда тебе зачитывают приговор с таким будничным лицом.

— И… и что делать? — прошептал он. — Куда мы? На улицу? Это же… конец.

— Э не-е, братишка. — Я сжал его локоть сильнее. — Слушай внимательно. У меня есть идея, как вывернуться. Но нужна твоя помощь.

— Моя? — Он растерянно моргнул. — Сеня, да что я могу? Я же только ленты мотать умею да полы мести…

— Я тебе все объясню. — И наклонился к его уху: — Расклад такой. Ты сейчас идешь в лавку и работаешь, как лучший в истории галантереи. А вечером мне понадобишься для одного деликатного мероприятия. И ты уже в доле, поздравляю.

Спица смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Какое дело, Сеня?

— Будем спасать друзей от казенного уюта, а заодно — наши шкуры от преждевременного износа. Пошли, по дороге расскажу.