Мазурик

Глава 3

Глава 3

Солнце уже садилось, но жара не спадала — каменные стены домов за день напитались зноем и теперь отдавали его обратно, превращая переулки в парилку.

Расстегнув ворот рубахи, я шагал в сторону Лиговки, где держал свою «резиденцию» Старка. Под сапогами хрустели сухая грязь и мусор. Карман оттягивал один из свинцовых слитков, взятых как образец. Может, найдет Старка, куда его пристроить.

Но мысли мои были далеки от коммерции. Штырь… С этим кадром надо что-то решать.

Сидит в нем этакая гнильца. Он мелкий, злобный и, что хуже всего, жадный до одури. Рано или поздно он попытается прыгнуть выше головы и подставит всех. У таких, как он, амбиции всегда перевешивают мозги. Туповатый он для серьезных дел, но пакостный.

Оставлять его без присмотра нельзя. Начнет вытворять — глазом моргнуть не успеешь. Надо к нему «хвост» прицепить. Шмыга подойдет. Пацан он бойкий, глазастый, и, в отличие от Штыря, злобы в нем нет — только азарт уличный. Пусть приглядывает.

А Кремень?

С этим сложнее. Я вспомнил его тяжелый, оценивающий взгляд. Пока дела идут в гору, пока я приношу добычу и разруливаю проблемы, он молчит.

Кремень — вожак по натуре, просто пока признал, что я хитрее и опытнее. Но стоит мне оступиться, дать слабину — он тут же свое скажет. А там и Штырь из-за его спины подвякивать начнет.

Долго мне с этой командой не протянуть.

Я стиснул зубы. Терпение. Нужен жирок. Нагулять капитал, скопить серьезную сумму. И тогда вытаскивать парней из приюта.

Впереди показалась будка Старки, прилепившаяся к глухой стене доходного дома. Дверь была распахнута настежь — хозяин пытался поймать хоть каплю сквозняка.

Я заглянул внутрь. Старка сидел на своем привычном месте — на высоком табурете, возвышаясь над верстаком. Пот катился по его морщинистому лицу, прокладывая дорожки в копоти, но он, казалось, не замечал этого, ковыряясь со старым чайником.

Увидев меня, отложил его и, пошарив в ящике верстака, выложил на край четыре мятые бумажки.

— Пришел? Держи, как сговаривались. Четыре рубля. Мы в расчете.

Я неторопливо пересчитал купюры и спрятал их в карман. Все честно.

— Благодарствую, Старка. Слово держишь. — Я остался стоять у порога, не решаясь зайти в эту душегубку. — Кстати, насчет товара. Мои орлы еще наплавили. Теперь все по уму, в слитках, чистый вес. Возьмешь все скопом? Я в цене уступлю, чтоб не мелочиться.

Осип тяжело вздохнул, утер лоб тыльной стороной ладони.

— Некуда мне, Сенька. Некуда. — Он развел руками, чуть не смахнув банку с гвоздями. — Часть я сдал. Но им много не надо. Запаслись они. Недели через две, может, и возьмут еще чуток, а сейчас… встало дело. Наелись мастера. Да и мне куда столько?

Он криво усмехнулся и хлопнул ладонью по обрубкам ног, скрытым под верстаком.

— Я ж человек, сам видишь, к будке привязанный. Дальше этого угла хода мне нет. Были б ноги — я б, может, и сам по дальним прошелся. А так…

— Понял, — кивнул я. Ожидаемо. — Значит, передышка нужна.

— Ты, парень, не тушуйся. — Старка подобрел, видя, что я не спорю. — Ноги-то у тебя молодые. Сходи на дальние улицы или на рынки. Там тоже мастера сидят.

— Дельный совет. Спасибо.

Я уже хотел уйти, но задержался, опираясь о косяк.

— Дядь Осип, а у тебя самого как? Все ровно? Может, подсобить чем надо? Воды принести свежей или так, по хозяйству? Жара вон какая, а ты тут… Ты скажи, мне не трудно.

Старка удивленно вскинул косматые брови. В его глазах мелькнуло что-то теплое.

— Ишь ты… — протянул он, качая головой. — Спасибо на добром слове, Сенька. Польщен. Но пока справляюсь. Девка из трактира напротив еду носит, воду дворник в бочку наливает. А большего мне и не надо. Но буду помнить. Ты, я гляжу, парень правильный, с понятием.

— Ну ладно, бывай, Старка. Если что надо будет — я всегда помогу!

Не без облегчения я вышел из раскаленной будки. Вечер уже вступал в свои права. Жара начала неохотно спадать, уступая место сырой прохладе, тянущейся с каналов.

Значит, с продажами свинца пока пауза. Придется либо делать на будущее, либо гонять Шмыгу с Бекасом по всему городу, что опасно.

На углу Садовой, возле трактира «Голубь», нос уловил запах, от которого рот мгновенно наполнился слюной. Пахло жареным тестом, луком и мясными потрохами. У стены стояла дородная торговка с большим лотком на ремне.

— С пылу, с жару! Пироги с ливером, с капустой! Налетай, покупай! — зычно кричала она.

Я подошел, оценивающе глядя на гору румяной выпечки. Живот предательски заурчал.

— Почем с ливером?

— Копейка штука, милок! Бери пяток — пятачок скину… тьфу ты, за четыре отдам!

Усмехнувшись, я достал из кармана мелочь. Глаза торговки округлились.

— Давай восемь. И — кулек.

Тетка быстро сгребла теплую, пахнущую счастьем снедь в старую газету. Я отошел, на ходу вытащил один пирожок и с жадностью вгрызся в тесто. Ливер был так себе, больше лука, чем мяса, но для голодного брюха — пища богов.

Ноги сами несли меня знакомой дорогой. Свернув в один из переулков, я принялся ждать, следя за улицей, по которой должен пройти Спица.

Время тянулось медленно. Где-то вдалеке прогромыхала пролетка, залаяла собака.

На большинстве местных мануфактур и фабрик уже отвыл гудок. Работяги: усталые мужики, худые, озлобленные подростки — разбредались.

Вот он.

Спица плелся, шаркая стоптанными ботинками. Выглядел жалко: плечи опущены, голова втянута, руки спрятаны в рукава куцей курточки. Хоть и работал он не на фабрике и не в мастерской, а в галантерейной лавке где-то на Невском. День среди лент, кружев и дамских перчаток явно не сделал его счастливее: наоборот, контраст между бархатом на прилавке и собственной нищетой, похоже, давил парня.

Подождал, пока Спица поравняется с аркой.

Быстро шагнул к нему из тени. Рука мягко легла на плечо, увлекая в темноту.

— Тс-с-с…

Спица вздрогнул всем телом, шарахнулся, вжимаясь в стену. Глаза — два белых пятна ужаса. Рот открылся для вопля.

— Тише, дурень. Свои!

Приятель замер, прищурился.

— С-сеня? — выдохнул он едва слышно. — Ты⁈

В голосе его я не услышал радости. Только изумление и… страх. Спица испуганно завертел головой, будто ожидал засады.

— Ты чего здесь⁈ Уходи! — зашипел он. — Увидят! Убьют ведь! И меня с тобой! Жига сказал…

— Остынь. — Сжал его плечо, приводя в чувство. — Никто не увидит. Жиги здесь нет. Что в приюте происходит?

Спица шмыгнул носом. Вид у него был исхудалый: скулы обтянуты, под глазами залегли черные провалы голода.

— Ад там, Сеня… — просипел он. — Как есть ад. После того как ты сгинул… как куртка Жиги пропала с одеялами… совсем туго стало. Через пару дней дверь на черную лестницу закрыли. На кладовой замок висит — новый, пудовый. На чердак хода нет. Вообще. Крышка нам. Мы теперь как в мешке. Хорошо хоть успели туда пару раз заглянуть, рыбу поесть да сухари. А потом все… Спасибо, конечно!

Нда, блин. Операция с Жигиной курткой рикошетом ударила по своим.

— Жига что? — продолжил я расспросы.

Пацан инстинктивно втянул голову.

— Лютует. Орет, что ты у него последнее украл. Грозится найти и глаза выколоть. Его ведь хорошенько отделали, да еще и Семен. Так что он два дня встать не мог. Не поверил, что рубль отняли. Вот Жига и, как на поправку пошел, злобствует. А пока тебя нет — на нас отыгрывается. Хлеб отнимает, деньги вымогает у тех, кто работает. Вчера Васяна втроем отметелили. А Грачика в бочку с головой окунули, чуть не утопили.

Чем дольше я слушал, тем больше скрипели мои зубы.

— Жратва как?

— Какая жратва? — Горькая усмешка искривила бледные губы Спицы. — Хрястать нечего стало — вода на воде. Пайку урезали. Говорят, касса пустая, управляющий все промотал. Пухнем от голода, Сеня. А Жига еще и последнее отбирает.

Тяжесть навалилась на плечи. Я стоял перед ним — сытый, в справной одежде, с деньгами. Свободный.

— Ладно. Жалостью горю не поможешь. Слушай, ведь Грачик в типографии работает? Где бы его найти⁈ Срочно надо.

— Грачика? — Спица снова шмыгнул. — Ну да, в типографии он служит. Называется вроде бы «Слово».

— Адрес знаешь?

— Ну, знаю, что где-то в Песках, а точного адреса он не говорил.

Та-ак… Пески. Это район Рождественских улиц. В приют, находящийся в Чернышевом переулке, Грачик скорее всего ходит или через Литейный мост на Невском, или через «Чернышев мост» — тот, что пересекает Фонтанку на Чернышевом переулке. Блин, вот где он пойдет? Я бы наверно шел по Невскому, там веселее. Но, с Песков он по-любому выйдет к Николаевскому вокзалу, на Знаменскую площадь. Это самое узкое место, бутылочное горлышко. Пожалуй, нужно ловить его там? На площади толчея, полно городовых, приезжих, да и потеряться раз плюнуть. Лучше всего — встать на углу Разъезжей и Лиговки. Уж там он мимо не пройдет.

— Ладно, — кивнул я. — Грачика перехвачу. В приюте про меня — молчок. Меня не видел, ничего не знаешь. Жиге на глаза не лезь. Терпите. Я вас вытащу.

Спица посмотрел с тоской побитой собаки. Кажется, не поверил.

Сунув руку за пазуху, я достал кулек с пирожками.

— На. Ешь. Припрячь часть да с парнями поделись.

Глаза пацана вспыхнули голодным блеском, он тут же выхватил жратву и одним движением спрятал за пазуху.

— Спасибо…

— И это.

Пальцы нащупали в кармане тяжелый серебряный кругляш, я вытащил и вложил монету в его холодную ладонь. Спица уставился на серебро, не веря глазам. Рука судорожно сжалась в кулак.

— Спрячь. Купишь парням потом еще хлеба или еще чего, когда на работу пойдете. Понял?

— Понял… Сеня… ты…

— Все, вали. Передай парням — я про них помню. Дождитесь!

Короткий кивок, и он, развернувшись, поплелся в приют.

Оставаясь в тени арки, я проводил его взглядом. Нда, блин. Парням прям несладко. Надо спешить.

Надвинул картуз на лоб. Выглянул из арки…. Чисто. И быстрым шагом двинул в сторону Песков.

Дойдя до перекрестка Разъезжей и Лиговки, я прижался к одной из стен и начал вглядывался в силуэты, пока не заметил знакомую долговязую фигуру.

Вот и он. Грачик.

Пацан шел, глядя в землю, будто ничего больше и не видел, то и дело заходясь тяжелым, лающим кашлем. Худой как жердь, в перепачканном фартуке поверх казенной рубахи, он в свои четырнадцать выглядел не подростком, а стариком, из которого выкачали все соки.

Выждав момент, я шагнул из темноты.

— Здорово, Грачик.

Парень подпрыгнул, как ошпаренный кот. Увидев меня, не обрадовался — окаменел. В расширенных глазах плеснулся чистый, неразбавленный ужас.

— Сеня⁈ — выдохнул он, озираясь по сторонам, будто ожидал, что из-за угла сейчас выскочат жандармы или сам Жига с ножом. — Ты… Ты чего здесь? Уходи!

Он дернулся в сторону, пытаясь обойти меня.

— Не дури. — Я перехватил его за локоть. Жестко, но без злобы. — Стоять.

— Пусти! — зашипел он, пытаясь вырваться. — Жига сказал — кто с тобой якшается, того он в грязь втопчет! И дядьки объявили — ты беглый, тебя полиция ищет! Я не хочу под суд!

Его трясло. Он был сломлен, забит и готов сдать меня первому встречному, лишь бы его оставили в покое.

— Остынь. — Я прижал его к поленнице, глядя в глаза. — Жига далеко. А полиция… Кому я нужен, Грачик? Да и ты для них пыль. Да и подарок тебя ждет у Спицы. Я не забыл о вас. Не бросил. Только молчи об этом. Да и дело есть!

— Чего?..

Я отпустил его руку и полез в карман. На свет появился слиток свинца.

— Гарт, — коротко бросил я, используя профессиональное словечко. — Свинец. Нужен?

Грачик перевел взгляд с моего лица на металл. Интерес на секунду пересилил страх. Он взял слиток, поцарапал ногтем, взвесил на ладони.

— Тяжелый… — пробормотал он. — Чистый.

— Хозяин твой, говорят, жадный? — спросил я, зная ответ заранее.

Грачик горько усмехнулся, сплюнув черную слюну.

— Жадный? Да он за грош удавится. Шрифты старые, битые, литеры крошатся, а он новые лить не дает — металл, говорит, дорог. За каждую букву упавшую штрафует. Гарт нынче в цене.

— Вот и отлично. — Я забрал слиток обратно. — Значит, мы с ним договоримся. У меня есть металл. Много. И дешевле, чем он берет у своих поставщиков.

— Ты… украл? — шепотом спросил Грачик.

— Добыл. Это не твоя печаль. Твое дело малое. Завтра подойдешь к своему старшему… Кто у вас там за старшего?

— Карл Иваныч, — кивнул Грачик. — Метранпаж. Лютый дядька, но дело знает.

— Вот ему и покажешь. Скажи: есть люди, готовые возить свинец регулярно. Два рубля за пуд. Это почти даром по нынешним временам. Если заинтересуется — пусть скажет, сколько надо. Я завтра здесь буду, в это же время.

— А мне-то что с того? — В голосе парня прорезалась искра корысти. Робкая, но живая.

— А тебе — доля. Сторгуешься — получишь свое. Ну и плюс от меня подарки, тебе и парням. Да и в типографии, наверно, тебя сразу зауважают. Перестанешь быть мальчиком на побегушках, которого шпыняют. Будешь человеком, который решает вопросы. Понимаешь разницу?

Грачик молчал, теребя грязный фартук. Он смотрел на свинец в моей руке, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки.

— Хорошо, — решился наконец он, протягивая руку. — Давай образец. Карл Иваныч без пробы и разговаривать не станет!

Без колебаний я вложил холодный слиток в его горячую, шершавую ладонь.

— Спрячь. И языком не трепли. Это наше с тобой дело.

Грачик торопливо сунул металл в глубокий карман штанов и выпрямился. Ссутуленные плечи чуть расправились. В глазах, только что полных ужаса, появился огонек азарта.

— Скажу ему… Завтра. После смены.

— Хорошо. Приду завтра в то же время. Не подведи!

— А что там за подарки у Спицы? — глянул он с недоверием.

— Пирожки с ливером, — улыбнулся я.

— Оу-у-у, — только и выдохнул он.

Хлопнув его по плечу, я пошел в сторону чердака.

Грачик постоял секунду, глядя мне вслед, а потом развернулся и быстро зашагал прочь, прижимая руку к карману.

Жаль было парней, но и тащить их сейчас из приюта не резон, к сожалению.

Интерлюдия

Тайный игорный дом «У Грека» располагался на третьем этаже неприметного доходного дома на Моховой. Вывесок не было, а швейцар в ливрее с позументом впускал гостей лишь по особому стуку и рекомендации завсегдатаев. Внутри царил вечный полумрак, густо замешанный на запахе дорогого табака. Тяжелые бархатные портьеры наглухо отсекали внешний мир, превращая залу в душный аквариум, где время измерялось сгоревшими свечами и стаявшими капиталами.

Управляющий приютом Мирон Сергеевич вошел в залу походкой завсегдатая. Щеки пылали нездоровым румянцем, крахмальный воротничок впивался в шею, но глаза горели лихорадочным блеском. Сегодняшний вечер обещал удачу, пальцы чесались, где-то в животе покалывало от предчувствия куша.

— Шампанского! — бросил он лакею.

За зеленым сукном овального стола уже шла игра. В центре восседал банкомет — отставной поручик с холодным лицом и рыбьими глазами. Длинные пальцы, как у тапера, тасовали колоду с завораживающей ловкостью — карты сливались в пестрый веер.

Сердце забилось чаще. Мирон Сергеевич протиснулся к столу. Публика собралась разношерстная: промотавшиеся наследники, купцы, жаждущие приобщиться к «благородному пороку», подозрительные личности с бегающими глазами. Но управляющий видел только зеленое поле битвы.

— Позвольте присовокупить, — выдохнул он, занимая место понтера и выкладывая на стол пухлую пачку ассигнаций.

Поручик едва заметно кивнул, не прерывая движения рук.

— Прошу-с. Штосс. Талия началась.

Дрожащими пальцами Мирон выбрал карту из своей колоды. Семерка пик. Погладил глянцевый картон с любовью, надорвал уголок — на счастье — и решительно двинул вперед.

— Угол загибаете? — скучающе осведомился банкомет.

— Иду на руте! — с вызовом ответил Мирон Сергеевич, кладя сверху «красненькую» — десятирублевую бумажку.

Поручик начал метать. Карты шлепались на сукно с сухим шелестом. Направо — выигрыш банка, налево — выигрыш понтера.

— Девятка… Валет… Туз… — монотонно бубнил банкомет. — Семерка!

Карта легла налево.

— Бита! — радостно выкрикнул кто-то из соседей.

— Моя взяла! — Сгребая выигрыш, Мирон ощутил, как радость бьет в голову крепче шампанского.

Игра затягивалась. Поручик метал ровно, без эмоций, словно неживой. Кучка ассигнаций росла. Выигрыши множились, ставки удваивались. Казалось, удача поймана за хвост. Мирон не замечал переглядываний банкомета и стоявшего за спиной элегантного господина с напомаженными усами, Князя, как его здесь звали.

Пассажира — так на жаргоне катал называли жертву — просто прикармливали, давая заглотить наживку поглубже.

— Позвольте повысить куш, — вкрадчиво предложил поручик, вскрывая новую колоду. — Игра идет вяло. Не желаете ли рискнуть по-крупному?

Опьяненный успехом, Мирон развязно кивнул. Сейчас ему был сам черт не брат.

— Валяй! Ставлю все!

Из карманов полезло все, что было: «синицы», «красные», даже пара «петухов» — двадцатипятирублевых бумажек. Гора денег выросла на сукне.

— Атанде, — вдруг произнес Князь за спиной, якобы случайно задев локтем стопку золотых соседа.

Монеты со звоном раскатились по полу. Все, включая Мирона, инстинктивно повернули головы на звук.

Рука Поручика сделала неуловимое движение — «вольт». Ловкость, отработанная годами: «заряженная» колода, лежавшая на коленях, мгновенно сменила ту, что была на столе.

Когда управляющий повернулся обратно, все было по-прежнему. Банкомет спокойно держал карты, ожидая ставки.

— Тройка, — хрипло каркнул Мирон, бросая карту на стол. — Иду ва-банк!

В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в свече и как тяжело, с присвистом, дышит понтер.

Поручик медленно потянул карту.

— Дама… Десятка… — Голос звучал как приговор. — Тройка.

Карта легла направо. В пользу банка.

— Убил, — коротко бросил банкомет, сгребая лопаткой гору денег.

Мирон застыл. Мир качнулся и поплыл. Кровь отлила от лица, превратив его в маску из серого теста.

— Как… — губы помертвели. — Не может быть…

— Желаете отыграться? — любезно осведомился сзади Князь, положив руку на плечо. — Удача переменчива, сударь. Следующая талия может все исправить.

Судорожный обыск карманов. Пусто. Ни копейки. Но остановиться было уже невозможно.

— Векселя… — Дрожащие руки расстегнули сюртук. — У меня есть векселя… Казенные… И расписка… Под залог имущества…

На зеленый бархат легла пачка бумаг. Деньги, выделенные на дрова и пропитание сирот. Все, что составляло его жизнь, карьеру и будущее.

Поручик брезгливо взял бумаги двумя пальцами, изучил.

— Принимается, — сухо кивнул. — Но это последний кон.

Холодный пот выступил на лбу. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах.

— Туз! — выкрикнул управляющий, швыряя карту. — Туз червей!

Последний шанс. Взгляд прилип к рукам банкомета.

Первая карта. Вторая.

— Туз, — равнодушно объявил Поручик.

Карта упала направо.

— Бита.

Кусок картона лежал на сукне.

Мирон не знал, что против него применили «галантину» — подпиленную карту, которая в руках мастера превращается в то, что нужно.

Шулера переглянулись. Поручик аккуратно собрал векселя и расписки.

— Благодарю за игру, сударь, — произнес ледяным тоном Князь, давая понять, что «аудиенция окончена». — Полагаю, вам пора.

Мирон Сергеевич медленно поднялся. Ноги стали ватными, в ушах стоял гул. Никто не смотрел на него. Публика потеряла интерес к неудачнику.

Управляющий приютом побрел к выходу, шатаясь, как пьяный, хотя хмель давно выветрился, оставив ледяной ужас от содеянного. Швейцар подал сюртук, но Мирон даже не заметил этого, выйдя на улицу в одном жилете.

Петербургская ночь встретила сырым туманом. Сделав несколько шагов, приютский управляющий прислонился к холодной стене, сползая вниз. Впереди не просто нищета. Впереди долговая тюрьма, позор, каторжные работы за растрату чужих денег.

А в ярко освещенном окне третьего этажа слышался звон бокалов и чей-то веселый смех. Там уже ждали нового пассажира*.

* — пассажир — на жаргоне шулеров — игрок, которого мошеннически обыгрывают по сговору целой компании.