Мазурик

Глава 7

Глава 7

Я шагал по ночному Петербургу, стараясь держаться густых теней. Слова, услышанные через печную трубу, буквально жгли мозг. Не сегодня завтра «желтый дом» пойдет на дно, как дырявая баржа, утянув за собой сотню пацанов и девчонок.

Старшие еще побарахтаются. Им по тринадцать–пятнадцать лет, зубы уже прорезались. А вот мелюзга… Шести–семилетки с огромными, вечно голодными и испуганными глазами. Их ждет «Приют на Выборгской». В городе, как я слышал, это место называли просто и страшно — «приют ангелов». Очень уж часто выходят оттуда прямо на погост! А девочки? Либо в прислугу, либо на панель.

Скулы сводило от злости. Мирон, долбоящер, тварь картежная, спустил их жизни в сточную канаву. А я? Что я могу тут поделать?

«Двадцать шесть рублей, — подсчитал я в уме, сворачивая в проходной двор. — Наш общак. Для одного — капитал. Для сотни рыл — пшик да маленько».

Доходный дом на Воронежской встретил меня черным зевом подворотни. Скользнув внутрь, я привычно проверил, не смотрит ли кто. Чисто.

Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице, ступая на края ступеней, чтобы не скрипели. Четвертый этаж. Пятый.

Остановившись на площадке перед выходом на чердак, я невольно прислушался. Инстинкт самосохранения вдруг начал орать, да еще и благим матом. Что-то было не так.

Тишина. Обычно за этой дверью слышалось сонное сопение Сивого или тихая возня. Но сейчас оттуда долетал приглушенный гул голосов.

— … да ты не юли, гнида! — рявкнул кто-то властным и злым голосом.

И следом послышалось торопливое, срывающееся на визг бормотание:

— Не знаю я! Ей-богу, не знаю! Пришлый все прятал!

Кремень? Да твою ж мать… Не думал, что он может разговаривать таким униженным тоном!

Я вжался в стену, стараясь не дышать. Ноздри уловили новый запах, перебивший пыль чердака. Тягучий, сладковатый дымок хорошего табака. Папиросы.

Итак, у нас там чужие. Взрослые. Уверенные в себе. Ведут себя по-хозяйски. И это точно не дворник и не домовладелец — у них разговор был бы коротким.

За дверью тяжелые сапоги грохнули по настилу. Кто-то ходил там, не таясь, по-хозяйски.

Рука сама скользнула в карман, пальцы легли в свинцовые кольца кастета. Холод металла немного остудил горячую волну в груди.

Там меня ждут. И, судя по голосу Кремня, разговор будет не самым приятным, явно не на чай с баранками позовут.

Медленно, не отрывая взгляда от двери чердака, я начал пятиться. Здесь оставаться и слушать не вариант, укрыться негде. Значит, пойдем на крышу.

Я скользнул на этаж ниже. В конце коридора темнело окно, выходящее во двор-колодец.

Стилет вынырнул из рукава. Острое жало вошло в щель, поддевая металл. Надавил. Старая краска хрустнула, как сухая корка. Рама поддалась со стоном, который мне показался громом небесным.

Я выглянул в окно, осмотревшись, там был карниз, да и за что схватиться имелось. Запрыгнув на подоконник, аккуратно вылез наружу.

Ветер с Финского залива тут же ударил в лицо мокрой, ледяной пощечиной. Под ногами разверзлась черная, вонючая бездна. Карниз был узким, скользким от мха и голубиного помета.

Вжавшись в стену так, что пуговицы впились в штукатурку, я двинулся к водосточной трубе. Ржавая жестянка вибрировала и гудела.

«Ну, держись, гнилушка», — мысленно пробормотал я, обхватывая холодный металл.

Подъем дался тяжело. Мышцы, не привыкшие к такой акробатике, забили тревогу, пальцы деревенели. Но злость гнала вверх лучше любого кнута. Я перевалился через край крыши, распластавшись на мокром, гремящем железе кровли.

Подобрался к слуховому окну чердака. Вгляделся, стекло было мутным, засиженным мухами, но давало отличный обзор.

Внутри горело два свечных огарка, тусклым светом выхватывая из темноты центр «сцены».

Посреди нашего убежища, на единственном целом ящике, вальяжно восседал какой-то тип.

Раньше я его не встречал, но масть угадал с первого взгляда.

Молодой, лет двадцати пяти, но в каждом движении сквозила вальяжная уверенность. Одет хорошо, с иголочки, хотя в полутьме трудно было рассмотреть подробности. В руках он вертел трость с массивным серебряным набалдашником — похоже, тяжелым, явно залитым свинцом для веса.

Перед ним на коленях стоял Кремень.

Атаман был жалок. Лицо разбито — из носа тянулась темная сопля крови, губа рассечена. Но самое главное — его глаза. В них плескался такой липкий, мелкий, собачий страх, такая готовность лизать сапог, лишь бы не били, что мне тут же стало противно.

Он оказался картонным. Дутая фигура. Дворовая шпана, возомнившая себя волком, пока не встретилась с настоящим.

— … Ты, Кремень, с глузду съехал. — Голос щеголя долетал до меня приглушенно, но четко. Он говорил тихо, вкрадчиво, и от этого тона мороз шел по коже. — Решил, что можно делать что хочешь? Торгашей щипать, как гусей, и трель не заносить?

— Иван Дмитрич… — заскулил Кремень, и голос его сорвался на визг. — Не я это! Вот те крест, не я!

Стоявший рядом с франтом детина в надвинутом на глаза картузе коротко, без замаха, пнул Кремня носком сапога под ребра.

— Нишкни, падаль! — рявкнул он. — Неча тут лепить! Нормально отвечай, когда Козырь спрашивает!

Та-а-ак… Козырь, значит.

Имя резануло слух. Так вот кто пожаловал! Местный смотрящий. Тот, к кому на поклон ходили самые ушлые барыги района. Теперь понятно, почему Кремень растекся тут лужей. Мы перешли дорогу не просто бандиту, а целой, мать его, кодле.

— Это Пришлый! — продолжал выть Кремень, корчась на полу. — Залетный он черт! Он все придумал и нас подбил! Я ему говорил — нельзя без спросу, а он…

Козырь брезгливо поморщился и сделал едва заметный знак одному из своих. Тот с видимым удовольствием с размаху врезал нашему атаману под дых. Кремень кхекнул, сложившись пополам, и уткнулся лбом в пыльный пол, кашляя и хрипя.

Остальные вжались в самый темный угол.

— Не рассказывай тут, — скучающим тоном произнес Козырь. — Ты был старшим? Спрос с тебя. Где хабар? Твои огольцы вон на Сенную полтора пуда свинца принесли.

— Нету! — взвыл было Кремень, но Козырь лениво поднял руку, обрывая его вопль.

Взгляд авторитета, тяжелый и холодный, переместился в угол, туда, где дрожал Штырь.

— А ты что скажешь, маргаритка? — ласково, почти по-отечески спросил Козырь. — Твой вожак говорит — нету ничего. А тебя мои люди у Пыжова с полным мешком взяли, да еще и в его вещах. Колись давай, пока жулик под жабры не схлопотал!

Штырь, почуяв внимание главного, зачастил, давясь словами и глотая слезы, текущие по окровавленному лицу:

— Копали! Истинный крест, копали, Иван Дмитрич! На валу, за Семеновским! И сдавали, и плавили… Мы же те пули, что на Сенную принесли, там и взяли. И на рынке тогда, с перцем… это наши были. Меня там не было, Иван Дмитрич! Ими Пришлый верховодил. И лавку чайную вскрыли… Все он!

Козырь удовлетворенно хмыкнул и снова медленно повернулся к Кремню.

— Слышишь? — В его голосе зазвенел металл. — Твой же человечек поет как соловей. Все признал. А ты мне тут вола водишь, горбухи лепишь? Время мое тратишь!

Вновь едва заметный кивок рябому детине рядом.

Тяжелый сапог с глухим, влажным стуком врезался в ребра Кремня. Парень захрипел, кашляя кровью и корчась от боли на грязном полу.

— Ну⁈ — навис над ним Козырь, постукивая тростью по носку своего штиблета. — Где деньги, где хабар?

— Проели! — заверещал Кремень, размазывая юшку по лицу и понимая, что врать дальше — верная смерть. — На шмотки спустили, на жратву… Остальное Пришлый забрал! У него касса! А вещи, что на Сенной взяли, вон в углу лежат, — мотнул головой Кремень.

Козырь встал. Медленно, с грацией сытого кота, подошел к лежащему «недопахану». Поддел его подбородок набалдашником трости, заставляя поднять голову.

— Денег, говоришь, нет? — Козырь лениво поправил перчатку, стряхивая невидимую пылинку. — Ну, это дело наживное. Должен будешь. Отработаешь.

Он сделал паузу, буравя Кремня тяжелым, немигающим взглядом.

— Меня другое занимает. Твой шнырь, — авторитет небрежно кивнул на Штыря, — поет, что лавку вы взяли чисто. Интеллигентно. Замок открыли — и закрыли. Чем?

Кремень дернулся, метнул на Штыря взгляд, полный бессильной, звериной ненависти. Мелкий лишь виновато шмыгнул разбитым носом и отвел глаза в пол. Все стало ясно: сдал, гнида. С потрохами сдал.

— Ну? — поторопил Козырь, постукивая тростью по сапогу. — Я жду. Что за инструмент? У кого он?

Прислушиваясь, я затаил дыхание. Сейчас решится, кто ты, Кремень, человек или тварь дрожащая.

Пахан молчал секунду. Глаза его бегали, ища спасения.

— Ключи… — выдохнул он наконец, предавая меня окончательно и бесповоротно. — У него связка ключей. Глуховские. Подходят ко всем замкам ихним.

В глазах Козыря вспыхнул хищный, алчный огонь. Конечно, он сразу понял, какой джекпот идет ему в руки.

— Вот это дело, — промурлыкал он. — Вот это по-деловому. Где они, говоришь?

— У него! У Пришлого! Он их из рук не выпускает! В кармане носит!

Типчик поморщился, словно у него разболелись зубы.

— Заладил: Пришлый да Пришлый… Утомил ты меня этой погонялой. Кто таков? Вроде мазурик, да из толковых, раз такие причиндалы на кармане имеет, а я в глаза его не видел.

Он наклонился к самому лицу Кремня, и голос его стал жестким, как удар хлыста:

— Сделаем так. Завтра ты мне его покажешь. Сведешь нас. А уж дальше я с ним сам разберусь — кто он такой и чего стоит.

— Сделаю, Иван Дмитрич! — жарко, с готовностью висельника, которому пообещали отсрочку казни, бормотал Кремень. — Как есть делаю! Приведу в лучшем виде!

— Смотри мне. — Козырь выпрямился. — Если обманешь — из-под земли достану.

— Иван Дмитрич, да как можно! Да мы же ж… — заскулил Кремень, и в голосе его послышались жалкие, слезливые нотки. — Мы ж люди с понятием, не залетные какие! Это все Пришлый, гад, с панталыка огольцов моих сбил! А мы… да мы бы ни в жисть! Вот вам крест истинный!

Эх, Кремень, Кремень… Говно ты, а не пахан.

Козырь выпрямился, отирая перчаткой набалдашник трости, будто испачкал об этого червяка.

— Слушай сюда, падаль. Ты мне должен. Счет пошел.

Он обвел взглядом чердак, задерживаясь на дрожащих в углу фигурах.

— Срок — до завтрашнего вечера. Найдешь своего Пришлого и приведешь в «Лондон», или в Вяземской лавре меня ищи. Там скажут, что и как. Вместе с деньгами.

Козырь наклонился ниже, и его голос стал похож на скрежет могильной плиты:

— Не принесешь — я твоих щенков в Фонтанке утоплю. А тебя лично на ремни распущу. Живьем. Усек?

— Усек… Иван Дмитрич… Все сделаем… — прохрипел Кремень.

В его глазах, заплывших и мутных от страха, полыхнуло отчаяние загнанной крысы. Он смотрел на Козыря снизу вверх, как на божество, карающее и милующее.

— Достану, Иван Дмитрич! — хрипел он, давясь словами. — Из-под земли вырою! Зубами глотку перегрызу, а приведу! Он, гад, мне за все ответит! Сам свяжу и к ногам вашим брошу, как куль!

— Вот и славно. А за этих сучат, — продолжил бандит, кивая на Штыря и Бекаса, — тоже ты в ответе, раз обратно их принял. С них выкуп — три карася на круг. Число щелкает — кенар в день! Так что не тяни кота за яйца. Хуже будет.

Закончив внушение, Козырь кивнул своим быкам.

— Пойдем, и хабар заберите!

Грохот сапог по лестнице затих, а я все лежал на холодной крыше, глядя в мутное стекло.

Внутри меня что-то перегорело. Жалость к этим пацанам, которую я испытывал еще полчаса назад, испарилась. Остался только холодный расчет. Штырь, крыса. Дебил мелкий. Умудрился таки найти приключений.

«Ну что ж, атаман, — подумал я, отползая от окна к пожарной лестнице. — Ты сделал свой выбор. Теперь мой ход».

Первым делом я отполз от слухового окна. Сейчас они выйдут из парадного, и мне нужно видеть их лица. Не в полумраке чердака, а при свету, в полный рост. Надо узнать врага в лицо.

Я полз по гребню, прижимаясь животом к стыкам кровли, как ящерица. Добравшись до фасадного ската, лег у самого водосточного желоба. Свесил голову над бездной. Улица внизу казалась дном ущелья, по которому текли редкие ручейки прохожих. Газовый фонарь у подъезда шипел, разливая вокруг себя мертвенно-зеленоватый свет.

Дверь парадного распахнулась. На тротуар вывалилась группа.

В центре шел он.

При свете фонаря Козырь выглядел вызывающе ярко. На нем была кумачовая шелковая рубаха, подпоясанная витым шнурком с кистями. Поверх — щегольская черная жилетка, расстегнутая на все пуговицы. Брюки заправлены в сапоги-бутылки, голенища которых собраны в гармошку и начищены так, что в них можно смотреться, как в зеркало.

На голове, сдвинутая на самое ухо, сидела фуражка с лаковым козырьком.

Он остановился посреди тротуара, широко расставив ноги. Достал из кармана жилета портсигар. Щелкнула крышка.

Свита — четверо крепких, битых жизнью лбов в картузах и пиджаках — степенно, без суеты шли за ним, цепко оглядываясь по сторонам. Да, это явно была не шпана, играющая в разбойников.

Остановившись на мгновение, Козырь извлек папиросу. Небрежным, отработанным жестом чиркнул серной спичкой о подошву сапога.

Пш-ш-ш!

Вспыхнул огонек, на секунду осветив хищное, самодовольное лицо с тонкими усиками. Он прикурил, глубоко затянулся и выпустил струю дыма в ночное небо, прямо в мою сторону.

Один из его братвы заливисто свистнул. Тут же из-за угла к тротуару, цокая копытами, подкатил извозчик, которого, видимо, ждали.

Козырь шагнул к пролетке. Вальяжно, как барин, уселся, закинув ногу на ногу. Что-то бросил своим через плечо — те загоготали.

Извозчик стеганул лошадь, и пролетка, мягко подпрыгивая на рессорах, покатила в сторону Невского. Свита не торопясь попрощалась друг с другом и разошлась во все стороны, растворяясь в тенях.

Да, это серьезный зверь. Взрослые лбы, серьезные, уверенные в себе. Тут либо договариваться — что в моем случае сомнительно, — либо бить так, чтобы он уже не встал. Исподтишка. Грязно. Насмерть.

Но это потом. Сейчас главная угроза была не на улице. Она осталась там, на чердаке.

По-пластунски, стараясь не греметь железом кровли, отполз обратно к слуховому окну.

Прижался ухом к мокрой древесине ставни. Оттуда, из чрева чердака, доносился гвалт. Негромкий, придушенный страхом, но яростный. Крысы начали грызть друг друга.

Стилет скользнул в щель между рамой и подоконником. Острие нащупало хлипкую задвижку. Нажим. Скрип ржавого металла потонул в шуме ветра и их собственной ругани.

Щелк.

Рванул створки на себя. В лицо пахнуло спертым воздухом, пропитанным потом и бедой. Перевалился через подоконник, мягко, по-кошачьи спружинив ногами о дощатый пол.

Оказалось, что меня не заметили. Вся кодла сбилась в кучу у ящиков в центре, где тлел огарок. Кремень, размазывая кровь по лицу, сидел на корточках у печной трубы. Кот, с искаженной от ярости физиономией, тряс за грудки Штыря, что-то злобно шипя ему в лицо. Сивый и остальные просто смотрели на эту свару остекленевшими глазами, внимательно наблюдая ход разборки. Сейчас они были слишком заняты поиском виноватого в собственном крахе, чтобы оглядываться по сторонам.

Выпрямившись во весь рост, я встал, отряхивая колени от пыли и ржавчины, и шагнул из тени в круг света.

— Ну что, «станишники»? — Голос мой серпом прорезал стоявший вокруг гвалт. — Чего бузим? Отчего гостей так рано отпустили?

Только тогда они вздрогнули и обернулись, шарахаясь в стороны, словно увидели призрака. Пахан, заметив меня, вскочил, трясущимися руками доставая из кармана неизменную «розочку».

С презрением посмотрев на дрожащую руку Кремня, сжимающую стеклянные зубы, я криво ухмыльнулся. Валить его здесь и сейчас — глупость. Грязь, крики, возня, а следом придется и Штыря. А может, и еще кого, ведь сдадут. Вот только стоит ли оно того? Я задумался на секунду и понял, что нет.

Медленно опустил левую руку. Четырехгранное жало заточенного напильника, хищно торчащее из кулака, перестало смотреть ему в горло.

— Ну что, Кремень, — произнес я спокойным тоном, который никого не мог обмануть — Сдал меня, да? Все выложил, как на духу, уроду этому?

— А нам что, подыхать было⁈ — взвизгнул Кремень, размазывая по щеке кровавые сопли. Страх в его глазах уступал место крысиной, загнанной злобе. — Они ж с «перьями» пришли, семеро на одного! Легко тебе барина корчить, тебя тут сапогами не месили! Ты эту кашу заварил, ты нас подставил и свалил, а мы отдувайся? Это ты нас продал, а не мы тебя!

— Вы — стадо баранов, — продолжил я ледяным тоном, обводя взглядом их перепуганные физиономии. — Сдали нычку нашу, сдали меня, просрали свинец. Толку с вас — как с козла молока. И как с вами дела вести? Мне такое не надобно.

Пахан моргнул, сбитый с толку сменой тона. Подойдя на шаг ближе, я взял примирительный тон и правой рукой нащупал в кармане холодную тяжесть кастета.

— Знач так. Разойдемся краями. Прямо сейчас. Мирно. Делим кассу и разбегаемся. Кто хочет — валит с ним под мост, объедки жрать и на паперти христарадничать. Кто не хочет — остается со мной. Решайте.

Кремень угрюмо молчал. По его подбородку все еще текла слюна пополам с кровью.

Молчание — знак согласия.

— Кто со мной — налево. Кто с этим, — я кивнул на Кремня, — направо.

Тишина. Секунда, вторая.

Первым шевельнулся Сивый. Здоровяк тяжело вздохнул, шмыгнул носом и молча, топая, как слон, перешел на мою сторону. Встал за спиной глыбой. Хорошее начало.

Следом тенью скользнул Упырь. Его бесцветные глаза ничего не выражали. Поколебавшись и виновато глянув на бывшего вожака, перебежал Кот. За ним потянулись «мелкие» во главе со Шмыгой.

На той стороне остались только Штырь, ошалело жавшийся к ноге Кремня, Бекас, Рыжий да три пацана из мелюзги.

— Вот и ладненько, — кивнул я. — Мальчики налево, девочки направо. Будем считать, что поделились поровну.

Вытащил тугой кошель из кармана куртки и развязал. Серебро и мятые ассигнации тускло блеснули в свете огарка.

— Двадцать шесть целковых, — объявил я. — Делим пополам. По тринадцать рублей.

Отсчитав его долю, швырнул на ящик..

— Забирай. И не попадайся мне на глаза.

Казалось, инцидент исчерпан.

Он поднял глаза. И я увидел в них страх.

— А ключи? — хрипло спросил он, поднимаясь. — Козырь велел тебя с инструментом привести.

Он шагнул ко мне, снова поднимая «розочку».

— Гони связку.

— Ключи мои, — отрезал я, чувствуя, как внутри натягивается пружина. — Я их добыл, я ими работаю. Ты к ним сбоку припека. Обойдешься.

— Тогда мне все равно конец! — взвизгнул Кремень, срываясь в истерику. — Отдай, сука!

И, резко подскочив, прыгнул прямо на меня.